Шеф с системой. Противостояние (СИ) - "Afael"

Он рубанул рукой воздух.

— Мы врезались им в спины, пока они ещё соображали, откуда смерть пришла. Сашка со своими из трактира ударил. Ломов с подкреплением подбежал, а потом слободские мужики прибежали, во главе с Волком и людьми Угрюмого.

Ярослав обвёл взглядом зал.

— Через четверть часа всё было кончено. Кто не убежал — тот лёг. Демид еле ноги унёс, да и то ненадолго. На следующий день Александр сам поехал в Посад и вытряс из Кожемяк признание при свидетелях. Да ещё пятьсот золотых в придачу.

— Пятьсот? — Елизаров присвистнул.

— Пятьсот, — подтвердил Ломов. — Я сам арестовывал. Всю семью в яму посадил. Там и сидят.

Повисла тишина. Гости переваривали услышанное.

— А страшные наёмники Демида? — вдруг спросила Зотова. — Говорили, он каких-то головорезов с юга привёл.

Все посмотрели на Угрюмого.

Тот пожал плечами.

— Шумные были, — пробасил он. — Пришлось успокоить.

И замолчал.

Зал разразился хохотом.

Вскоре смех стих. Гости повернулись друг к другу, обсуждая услышанное. За каждым столом кипели разговоры, и я ловил обрывки фраз.

— Один против бугая с кистенём…

— А потом ещё анекдот рассказывал, представляете…

— Пятьсот золотых! С Кожемяк!

— Я слышала, что он демонов вызвал, а оказывается — просто тактика…

Елизаров перегнулся через стол к Угрюмому.

— Гриша! А нет у тебя ещё таких бойцов, как Волк? Мне бы на склады пару человек, а то шастают там всякие, житья нет.

— Найдём, — Угрюмый кивнул. — После поговорим.

— Договорились! — Елизаров хлопнул ладонью по столу. — Люблю, когда дела делаются!

— Данила Петрович, — Зотова поморщилась, — вы на ужине или на торгах?

— А какая разница, Аглая Павловна? Хорошие дела везде делать можно!

Глеб Дмитриевич встал и подошёл к столу посадника. Михаил Игнатьевич поднял на него глаза.

— Хорошая история, — сказал воевода. — И хорошие люди. Особенно вот этот ваш капитан.

Он кивнул на Ломова, который сидел рядом с женой и явно чувствовал себя неловко от всеобщего внимания.

— Ломов — лучший офицер в страже, — подтвердил посадник.

— Вот я и говорю, — Глеб Дмитриевич понизил голос, но в тишине его слышали все. — Такой стражник — а всё в капитанах ходит. Непорядок это, Михаил Игнатьевич. Человек, который с дюжиной бойцов против толпы встал и закон защищал — такой человек большего заслуживает.

Ломов покраснел до корней волос. Жена вцепилась ему в руку и смотрела на посадника круглыми глазами.

Михаил Игнатьевич помолчал, разглядывая своего капитана.

— Пожалуй, вы правы, Глеб Дмитриевич, — сказал он наконец. — Давно пора было. Капитан Ломов!

Ломов вскочил, вытянулся по стойке смирно.

— Слушаю, ваше сиятельство!

— С завтрашнего дня вы — начальник городской стражи. Оклад удвоить. Приказ подготовлю утром.

Зал охнул. Жена Ломова прижала ладони к лицу. Сам Ломов стоял как громом поражённый.

— Служу городу, ваше сиятельство, — выдавил он наконец.

— Вот это по-нашему! — заревел Елизаров. — За нового начальника стражи! Выпьем!

Бокалы взлетели вверх. Ломов всё ещё стоял столбом, пока жена не дёрнула его за рукав и не усадила обратно.

— Заслужил, — сказал Угрюмый негромко. — Давно заслужил.

Я смотрел на это со стороны, от стены. Хороший поворот. Ломов в должности начальника стражи — это порядок в городе, а порядок в городе — это спокойствие для моего дела.

— А что же наш хозяин молчит? — Зотова повернулась ко мне. — Александр, мы тут ваши подвиги обсуждаем, а вы в тени прячетесь.

— Я не прячусь, Аглая Павловна. Я слежу, чтобы на кухне и в зале всё было в порядке.

— Скромничает! — Елизаров ткнул в меня пальцем. — Скромничает, зараза! Сам всё это устроил, а теперь — я просто повар, мечом махать не умею!

Он встал, покачнулся — вино уже давало о себе знать — и поднял бокал.

— Господа! Дамы! Мы тут сидим, едим невиданную еду, пьём доброе вино, слушаем славные истории и всё это — благодаря одному человеку!

Он повернулся ко мне.

— Сашка! Ты не просто повар. Ты — Дракон! Построил логово посреди вражьей земли, отбился от сотни бандитов, накормил лучших людей города так, что они руками жрут и не стесняются! За такого человека грех не выпить!

Он вскинул бокал ещё выше.

— За Дракона! За Веверина!

— За Дракона! — подхватил Ярослав.

— За Веверина! — это уже Щука, с другого конца зала.

Зал поднялся. Все — от Зотовой до жены ювелира, от посадника до последнего приказчика. Встали и подняли бокалы.

— За Дракона!

Я поклонился коротко, сдержанно. Не надо суетиться, не надо расплываться в улыбке. Дракон не виляет хвостом.

— Благодарю, господа. Вы слишком добры ко мне.

— Мы справедливы! — не унимался Елизаров. — Пьём!

Выпили.

Я ощутил взгляд Екатерины через зал. Она смотрела на меня с тем же выражением, что и раньше, только теперь в нем было что-то похожее на восхищение.

И в этот момент, когда гул начал стихать, со своего места поднялся княжич Ярослав. Просто встал, но когда такие люди встают, остальные замолкают рефлекторно.

Тишина расползлась по залу волной. Елизаров поперхнулся на полуслове, Посадник отставил бокал. Ярослав обвел собравшихся тяжелым, совсем не мальчишеским взглядом.

— Хороший тост, — произнёс он негромко. — За Дракона. Это верно. Но вы упускаете суть, господа.

Он повернулся ко мне и поднял свой кубок — салют равного равному.

— Дракон — это прозвище для улицы, — сказал Ярослав, чеканя каждое слово. — Но здесь, в этом кругу, должно звучать имя.

Он сделал паузу.

— За Боярина Александра Веверина.

Глава 23

Новость о боярстве разнеслась по залу как пожар.

Гости перешёптывались, косились на меня, пытаясь переварить услышанное. Повар и вдруг равный им по статусу или даже выше.

Я видел, как перестраивается что-то в их головах. Весь вечер они смотрели на меня снисходительно — талантливый мальчишка, хваткий делец, далеко пойдёт. Кормит вкусно, дерётся лихо, но всё же повар. Ремесленник. Можно похлопать по плечу и выпить за здоровье, можно даже заключить сделку — но свысока, как с младшим.

А теперь — боярин и всё, что они видели за вечер, вдруг заиграло другими красками. Уже не повар, который хорошо готовит, а человек, имевший титул с самого начала и ни разу им не козырнувший. Который выбрал надеть белый китель вместо дорогого кафтана. Заставил их есть руками, смеяться и забыть про чины — и всё это время он был равен каждому из них.

Это пугало больше, чем любой поединок. Потому что означало одно — Веверин играет в долгую, и фигур на его доске куда больше, чем казалось.

Зотова первой пришла в себя.

— Боярин Веверин, — произнесла она, словно пробуя слова на вкус. — Что ж вы молчали, Александр? Зачем этот маскарад с поварским колпаком?

— Никакого маскарада, Аглая Павловна. Я действительно повар. Титул мне готовить не мешает.

— А готовка титулу, — добавил Глеб Дмитриевич с одобрением. — Уважаю. Многие прячутся за звания, а вы — за дело.

Елизаров хлопнул себя по колену.

— Вот это я понимаю! Боярин, который руками работает! Эти столичные белоручки, прости господи, до такого в жизни бы не додумались!

— Данила Петрович, — поморщилась Зотова, — среди нас есть столичные гости.

— И что? — Елизаров нисколько не смутился. — Глеб Дмитриевич воевода, а Пётр Андреевич воевал, я знаю! Я про других говорю, которые жопу от кресла оторвать могут!

Шувалов расхохотался. Глеб Дмитриевич усмехнулся в усы.

Посадник молчал, и молчание его было красноречивее любых слов. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Перед ним стоял боярин, за которым княжич Соколов, собственная дружина и разгромленные Кожемяки. Расклад менялся на глазах, и посадник это понимал лучше всех.

— Ярослав, — Михаил Игнатьевич повернулся к княжичу, — давно вы знакомы с боярином Вевериным?