Шеф с системой. Противостояние (СИ) - "Afael"

Сыр потянулся за куском длинной белой нитью. Елизаров замер, не зная, что делать — нить тянулась от его рта до доски, не желая рваться. Он замотал головой, пытаясь её оторвать, и выглядел при этом так комично, что жена посадника прыснула в ладонь.

— Накрути на палец, — посоветовал я.

Елизаров послушался, намотал сырную нить на толстый палец, отправил в рот следом за куском. Прожевал. Его лицо застыло.

— Мать… — выдохнул он. — Пресвятая… Богородица…

— Данила Петрович? — Зотова приподняла бровь. — Вам дурно?

— Мне… мне… — он схватил второй кусок. — Мне прекрасно! Это… это же… вот это вкуснотень! Хватайте, пока я всё не сожрал!

Плотину прорвало.

Руки потянулись к доскам со всех сторон. Ломов взял кусок и передал жене, прежде чем взять себе. Ярослав сразу схватил «Дьяволу» и впился зубами с видом человека, который знает, что его ждёт. Щука осторожно взял «Маргариту», откусил, замер на секунду — и потянулся за вторым куском, не доев первый. Ювелир с женой жевали синхронно, переглядываясь круглыми от изумления глазами.

Мокрицын смотрел на пиццу с выражением мученика перед соблазном.

— Мне можно? — спросил он тихо, глядя на жену.

— Один кусок, — она погладила его по руке. — Только один.

Он взял самый маленький кусок, откусил краешек и закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза. Настоящая слеза — я не преувеличиваю.

Зотова ела аккуратно, но я видел, как она прикрыла глаза на первом укусе и замерла на секунду, прежде чем продолжить жевать, а потом незаметно облизнула губы, когда думала, что никто не смотрит.

— Корочка хрустит, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — А внутри — сочно. Как это возможно?

— Секрет в тесте и в печи, Аглая Павловна. Высокий жар, правильная мука, хорошие дрожжи.

— Вы должны дать мне рецепт.

— Рецепт — дам. Печь и повара нет, так что придётся вам приходить сюда почаще. К тому же Маша про вас спрашивала.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Хитрец.

— Делец, Аглая Павловна. Делец.

С соседнего стола донёсся сдавленный вскрик. Сосед Шувалова попробовал «Дьяволу» и теперь хватал ртом воздух, а Шувалов хлопал его по спине и хохотал.

— Предупреждал же! — гремел он. — Острая! Вот, запей, запей скорее!

— Огонь… — прохрипел тот, опрокидывая бокал вина. — Чем вы её… чем…

— Перец, — я подошёл к их столу. — Особый сорт. Не каждый выдержит.

Мужчина прокашлялся, вытер выступившие слёзы и посмотрел на недоеденный кусок. Потом на меня. Потом снова на кусок.

И откусил ещё раз.

— Зараза, — пробормотал он с набитым ртом. — Остановиться невозможно.

Молодая женщина рядом с ним ела «Маргариту» мелкими укусами. На её лице застыло странное выражение, будто она пыталась что-то понять и не могла.

Я не стал задерживаться. Прошёл дальше, проверяя, всё ли в порядке.

Щука подозвал меня жестом.

— Ёрш, — сказал он вполголоса, — это колдовство какое-то. Я много где ел, а такого не пробовал. Где ты этому научился?

— Долгая история, Тихон. Как-нибудь расскажу.

— Расскажешь, — он кивнул. — Обязательно расскажешь. Я теперь от тебя не отстану.

Посадник доел свой кусок и промокнул губы салфеткой. Жена рядом уже тянулась за вторым — впервые за вечер она выглядела по-настоящему оживлённой.

— Александр, — позвал Михаил Игнатьевич.

Я подошёл.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Томаты, — он указал на красный соус. — Оливковое масло. Южный перец. Сыр с выдержкой. У вас интересные поставщики.

— Самые лучшие.

— И самые… разнообразные, — он чуть скосил глаза в сторону Щуки.

Я выдержал его взгляд.

— В «Веверине» важен только результат, ваше сиятельство. Откуда берётся продукт — дело десятое. Главное, чтобы гости были довольны.

Посадник помолчал. Потом одобрительно кивнул.

— Разумный подход.

— Благодарю.

Зал гудел. Смех, возгласы, звон бокалов. Кто-то спорил, какая пицца лучше — «Маргарита» или «Дьявола». Другие требовали добавки.

Первая часть второго акта — успех.

Я отошёл к стене и стал наблюдать. Пицца делала своё дело.

Когда люди едят руками, пафос уходит. Невозможно сохранять величественный вид, когда сырная нить тянется от твоего рта к тарелке. Невозможно быть холодным и отстранённым, когда сосед по столу тычет пальцем в твой кусок и спрашивает, какую начинку ты взял.

Зотова смеялась. Я не поверил своим глазам, но это было так — Аглая Павловна хохотала в голос, прикрывая рот ладонью. Сыр упал с её куска прямо на тарелку, и она смеялась над этим, как девчонка.

— Данила Петрович, — выдавила она сквозь смех, — у вас томатный соус на бороде!

— Где? — Елизаров принялся тереть бороду салфеткой, размазывая красное пятно ещё больше. — Убрал?

— Стало хуже!

Жена посадника, эта тихая незаметная женщина, вдруг встала и пересела за стол к Зотовой. Просто взяла свой бокал и пересела, будто это было в порядке вещей и Зотова не возразила, даже подвинулась, освобождая место.

— Вы пробовали острую? — спросила жена посадника. — С колбасой?

— Побоялась, — призналась Зотова. — Вон тот мужчина чуть не задохнулся от неё.

— А мне понравилась. Жжёт, но приятно. Как будто внутри огонь разожгли.

— Дайте кусочек попробовать.

И Зотова взяла чужой кусок чужими руками и откусила. И никто не упал в обморок от такого нарушения этикета.

Ярослав перебрался за стол к Елизарову, и теперь они о чём-то жарко спорили, тыча друг в друга пальцами. До меня долетали обрывки — «поставки», «цена». Дела делаются, деньги крутятся. Хорошо.

Щука разговорился с Ломовым. Капитан стражи и хозяин порта за одним столом, обсуждают что-то вполголоса, и никто из них не хватается за нож. Чудеса. Жена Ломова слушала их с выражением лёгкого ужаса на лице.

Мокрицын забыл про диету и тянулся за третьим куском. Жена пыталась его остановить, но без особого энтузиазма — сама жевала второй и явно не собиралась отступать.

— Один раз можно, — бормотал Мокрицын. — Праздник же. Завтра снова на кашу сяду, обещаю.

— Ты это вчера говорил.

— Вчера была каша. Сегодня — пицца. Разные вещи.

Глеб Дмитриевич всё-таки расправился с «Дьяволой» и теперь сидел красный, потный, но довольный. Шувалов подливал ему вино и хлопал по плечу.

— Вот это мужчина! — гремел он на весь зал. — Съел огненную и не помер! За Глеба Дмитриевича!

— За Глеба Дмитриевича! — подхватил Елизаров с другого конца зала.

Бокалы взлетели вверх. Люди, которые час назад чопорно сидели по своим столам и косились друг на друга, теперь пили за здоровье человека, которого половина из них видела впервые.

Девушка, пришедшая с ними, смотрела на всё это с выражением человека, который попал в другой мир. Она уже не разглядывала меня, как в начале вечера, а смотрела на зал, на людей, на то, как рушатся стены между ними.

Ювелир с женой перебрались поближе к Мокрицыну и теперь обсуждали какие-то общие знакомства. Купец Семёнов травил байки другим, и те ржали как лошади. Лекарь Фёдоров щупал пульс собственной жене и качал головой — видимо, пульс был слишком частым от восторга.

Границы стёрлись. Столы перемешались. Зал превратился в одну большую компанию, которую объединил вкус.

Я поймал взгляд Ярослава через зал. Он поднял бокал в мою сторону и подмигнул. Я кивнул в ответ.

Сработало.

Еда объединяет лучше, чем указы. Лучше, чем речи и проповеди. Посади людей за один стол, дай им что-то вкусное, заставь есть руками — и они забудут, кто боярин, кто купец, а кто портовая крыса.

Хотя бы на один вечер.

Я прислонился к стене и позволил себе улыбнуться.

Хороший вечер.

Веселье было в разгаре, когда поднялся Глеб Дмитриевич.

Он вытер руки салфеткой, отложил её в сторону и обвёл зал взглядом. Разговоры начали стихать. Один стол, другой, третий. Через полминуту в зале повисла тишина.

— Прошу прощения, что прерываю веселье, — голос у него был хорошо поставленный. — Но прежде чем продолжить, хотел бы представиться хозяину и гостям. Мы с племянницей люди приезжие, в городе недавно, и не все нас знают.