— Правильно побежали, — сказал я. — Но сейчас вы допьете, и пойдем в стражу: заявление, приметы, все по порядку. А потом вернетесь сюда и останетесь тут, пока это не кончится. Комната для вас найдется, дом теперь больше, чем вы помните.
— Я заметила. — Она подняла голову к стеклянной крыше над залом и надела очки. — Потом расскажете.
Отделение стражи встретило нас казенной прохладой и запахом сургуча. Дежурный офицер, немолодой, с прокуренными усами, выслушал первые две фразы, посадил нас к столу и достал бланк протокола.
Азалия рассказывала так же, как мне: по порядку, без слез. Офицер писал быстро, переспрашивая только по делу.
— Адрес?
— Кленовая, восемь. Второй этаж, квартира четырнадцать, — ровно отвечала Азалия.
— Время?
— Началось около двух. Часы в прихожей пробили три, когда они уже ушли.
— Похищенный где служит?
— В галерее Астахова. Той, что в угловом доме у канала.
— Дверь взломана?
— Не знаю. На ночь запирали, щеколду задвигали. Потом я не смотрела, торопилась уйти.
Место службы офицер подчеркнул, на двери поставил птичку на полях.
— Приметы нападавших?
— Все трое в темном, лица замотаны. Тот, что говорил, ростом пониже меня. Двое других выше и шире.
— Не густо. — Офицер записал и это. — Чем его… допрашивали? Руками?
— Палками. — Азалия свела брови, подбирая слова. — Короткими, черными, с рукоятью. Они не замахивались, а прикладывали, и Лев вздрагивал всем телом.
Перо остановилось.
— Прикладывали. Ожоги, кровь видели?
— Нет. Следов я не видела.
Офицер дописал лист, ушел с ним за перегородку и вернулся с приставом со скрипучим голосом. Тот прочитал протокол стоя, от начала до конца.
— Похищенный при галерее, спрашивали про картину. — Он поднял глаза от листа. — Ценности через него проходят?
— Он служит в запаснике, — сказала Азалия. — Через запасник проходит все.
Пристав кивнул и распорядился при нас: к галерее Астахова наряд и негласное дежурство; сторожа галереи и соседей похищенного по дому опросить сегодня же; на квартиру на Кленовой послать осмотреть дверь и замок; приметы разослать по отделениям.
— Вы, сударыня, поезжайте домой и никуда не отлучайтесь, — закончил он. — Понадобитесь — вызовем. О ходе дела известим.
— Она будет у меня, — сказал я. — Лавка чудес на Тихом канале. Там и ищите.
— Как угодно.
До Лавки мы дошли молча. У дверей я велел Азалии запереться, отдыхать и не открывать никому, кроме меня. А сам я должен был проверить Варю.
[Иди, милый. Мимо меня муха не пролетит.]
* * *
Контора Щербатова занимала второй этаж углового дома на Черногрязской: устройство выставок, показов и торжеств по заказу галерей, музеев и мануфактур.
Шел я туда быстро. Варя у Астахова не служила, но весной она делала у него выставку, и эти два факта я не мог расцепить в голове: если кто-то взялся за галерейных людей, то до конторы, которая на галереи работает, тоже могли бы добраться.
В большой комнате конторы пахло клеем и свежей бумагой. За столами считали и чертили, у стены сохли рулоны афиш. Мана пошла ко мне от множества бытовых артефактов, и это снова было далеко не к месту.
Варю я нашел у дальнего окна, над чертежом: она двигала по листу бумажные квадратики и помечала что-то карандашом.
— Петя? — Удивление на ее лице сменилось радостью, а радость, пока она вглядывалась в меня, тревогой. — Ты же писал, что будешь недоступен. Что-то случилось?
— Случилось. Но не с нами. Ты сейчас с галереей Астахова работаешь?
— С Астаховым? Нет, давно не работаю. У меня промышленный показ для мануфактур, вон, всю неделю развеску черчу. А что?
Я выдохнул. Страх, с которым я шел от набережной, оказался пустым.
Рассказал я коротко, без красок, но и без пропусков. Варя слушала, прижав карандаш к губам, и на мешке ахнула так, что от соседнего стола обернулись.
— Кошмар! Азалия… Как она? — участливо спросила Варя.
— Держится. Она у меня в лавке осталась, под присмотром, собственно, Лавки. Стража работает: наряд у галереи, опросы, приметы по отделениям. Все, что положено, делается.
— Я к вам вечером зайду. — Варя сказала это не спрашивая, тоном решенного. — Привезу ей что-нибудь из одежды и посижу с ней.
— Спасибо.
— Не за что, разумеется. А мы? — Варя отложила карандаш. — Мы с тобой можем что-то сделать?
— Варь, это не моя епархия. Похищение человека, стража в деле. Куда мне туда влезать и, главное, с чем?
Спорить она не стала, давить тоже. Но, помолчав, переспросила негромко:
— Точно ничего? Лев мне так понравился, и тебе, по-моему, тоже. И Азалия его, кажется, любит, хоть еще не призналась. Если с ним что-то случится, она будет вне себя от горя.
Я открыл рот ответить, что сделать ничего нельзя, и не ответил. В голове, зацепившись за слово из протокола, всплыло: палки.
Короткие, черные. Не замахивались, а прикладывали. Я знал артефакт, который подходил под это описание точь-в-точь: стрекало. Палка в локоть длиной, медный оголовок, внутри накопитель; при касании дает разряд маны, короткий укол изнутри, без ожога и следа.
В хозяйстве им почти не пользовались: вещь штучная и дорогая, скотину дешевле учить кнутом или просто стеком с гвоздиком. Против людей его не применяют даже стража с МОЛОТом: силу укола надо мерить точно, а ошибка калечит. Так что единственные места, где их применяют активно — в цирках да на больших ярмарках, где зверя нужно уколоть ровно настолько, чтобы послушался и не испортился. А таких мест в Грозове не то, чтобы много.
— Петя? — Варя заметила мою задумчивость.
— Есть одна ниточка. Может, и пустая. — Я взял ее руку и коротко сжал. — Обещаю попытаться. Вечером и расскажу, что успел.
— Что за ниточка?
— Вечером, Варь. Не хочу говорить, пока не проверил.
— Тогда до вечера. — Она поцеловала меня в щеку. — Иди. Работай, артефактор.
Уже с лестницы я услышал, как за спиной снова зашуршали по листу бумажные квадратики.
* * *
В Лавке было тихо. Азалия сидела на стуле у окна с книгой из моей библиотеки, Хоня лежал у ее ног и на мой приход только повел ухом. Рядом на подоконнике остывала нетронутая чашка чая.
— Узнал что-нибудь? — спросила она вместо приветствия.
— Нет, куда там. Но у меня есть вопрос к тебе. — Я сел напротив. — Те палки. — Я развел ладони, показывая длину. — Вот такие? С рукоятью, на конце медное утолщение?
— Да. — Она отложила книгу. — Именно такие. У всех троих, на поясе, как дубинки у стражи. Лев на них вздрагивал. Весь, одним движением. Шипел сквозь зубы. Один раз выругался.
— Кричал?
— Нет. Не кричал.
— Сколько раз прикладывали?
— Раз шесть. Может, семь. — Она посчитала, шевеля губами. — Семь. Два раза к плечу, остальные к боку.
— И после седьмого он еще говорил?
— Говорил. Зло, сквозь зубы. — Она перевела взгляд со стены на меня. — А почему вы спрашиваете так подробно?
[Милый, я поняла, почему ты переспросил. От стрекал по идее даже на слабой настройке человек должен выгибаться дугой. Либо силу прикрутили к самому дну, либо…]
Либо бить было и не нужно. Окончание я додумал сам, но вслух его произносить не стал.
— Проверяю одну мысль, — сказал я. — Пока сырую. Отдыхай, читай; обед в леднике, разогреете. Я вернусь к вечеру.
— Петр Алексеевич. — Она положила ладонь на голову Хони, и тот заурчал приводами. — Его ведь найдут?
— Найдут. Стража ищет, и я ищу. А ты пока нужна мне здесь, целая и отдохнувшая.
— Тогда я буду тут.
Я кивнул и пошел к дверям.
— Петр Алексеевич. — Она поймала меня на выходе. — Это ведь важно было, про палки. У вас лицо изменилось.
— Может быть, важно. Узнаю точно, скажу.
Она кивнула и вернулась к книге.
