— Может, для убедительности? — сказал я и сам не особо поверил. — Чтобы Азалия увидела жало в деле.
— Азалия, прости меня ее наука, в артефактах не смыслит. Ей что каленый прут, что жало: страшно одинаково. Нет, Петр. Тут что-то другое.
Я нахмурился. Странность действительно была настоящая, выпирающая. Я повертел ее так и этак, и она вдруг встала другой стороной.
— А если мы смотрим не с того конца? — сказал я. — Мы решили: стрекала купили для пыток, настоящих или фальшивых. А если стрекала купили для другого? В спектакле их пустили в ход заодно: реквизит уже под рукой, отчего не пустить.
— Для чего другого?
— Не знаю. Но узнавать это надо, я думаю, там, где служит Лев.
Жаров вынул часы, прикинул.
— Галерея закрывается в восемь. Успеваем, если сейчас и без ужина.
Мы собрались в две минуты. Для меня это дело уже стало глубоко личным: если Лев подлец и обманщик, я выведу его на чистую воду, чего бы это ни стоило. Ради Азалии.
Городская галерея помещалась на Соборной, в двухэтажном здании с колоннами. Швейцар уже гремел засовом, но Жаров показал жетон в щель.
— МОЛОТ. К директору.
— Так закрываемся, господа.
— Уже открываетесь.
Этого оказалось вполне достаточно. Нас провели через гаснущую анфиладу залов наверх, в директорский кабинет.
Директор, Иван Андреевич Ланской, седой и сухонький, встретил нас стоя, в бархатной домашней тужурке поверх сорочки.
— Господа, если вы по делу о похищении нашего сотрудника, то заверяю: выводы сделаны. Охрана удвоена, все пароли заменены, сигнальные контуры перенастроены, у загашника стоят люди из стражи. Мышь не проскочит.
— Мы не за этим, Иван Андреевич, — сказал я. — Расскажите, как у вас хранятся картины. Не в залах. В хранилище, там, где работает Лев.
— О, тут вы можете быть совершенно спокойны. — Ланской приосанился. — Кейсы столичного производства. Сталь, непробиваемая и негорючая, а замок настроен на личный отпечаток маны. Мой и моего заместителя. Больше ничей во всем свете.
— А сотрудники? — спросил Жаров. — Реставраторы ваши как работают, если замок никого не пускает?
— По описи, господин детектив. Утром я лично выдаю полотна в работу, вечером лично принимаю обратно и запираю.
— Можно взглянуть?
Жарову можно было все.
Хранилище занимало полуподвал: стальная дверь, пост у двери, за дверью длинный сводчатый зал. Вдоль стен рядами шли стальные короба, крашенные серым, каждый метра два в длину и в пол роста человека; на торцах блестели латунные номера.
— Внутри десять ячеек, — рассказывал Ланской, ведя нас вдоль ряда. — Каждое полотно в своей, не касаясь соседних. Влезает все до среднего размера.
У одного короба он приостановился и тронул латунный номер.
— В этом, к слову, Ракитин. Вроде бы Льва похитили из-за него. «Тихая вода», жемчужина собрания.
— А крупные картины?
— Крупные в кейс, конечно, не помещаются, — чуть смущенно развел руками Ланской. — Но крупные, господин детектив, и не крадут: их не вынести незаметно. Для них чехлы с контуром попроще.
— Откройте один кейс, — попросил я. — Любой.
Ланской приложил ладонь к латунной пластине на торце. По ребрам короба волной прошли щелчки, крышка дрогнула и чуть приподнялась. Ланской поднял ее до конца. Внутри, в войлочных ячейках, показались торцы подрамников.
Я надел перстень и повел ладонью вдоль граней.
Работа была хороша. Плетение контуров плотное, узор замка вился без единого обрыва. Взломать такое в лоб не вышло бы даже у меня с Лунной Чернильницей.
Но у всякого плетения были узлы, где нити сходились пучком. Здесь их было три, по одному на трех разных гранях, у ребер. Мастер убрал их поглубже, но кто знал, где искать, тот находил.
Я прикинул в уме. Выходило, что три одновременных импульса маны в эти три точки, ровно рассчитанной доли, просто выбьют защитную систему и откроют крышку. А сигнального контура внутри я не нашел вовсе: строители считали замок невскрываемым, а такому тревога ни к чему.
Поблагодарив Ланского, я отошел с Жаровым к дальнему коробу и вполголоса пересказал.
— Три точки, — повторил Жаров. — Три стрекала.
— Если приставить их к трем точкам одновременно и дать заряд правильной силы, то короб откроется. Вот тебе и вопросы про настройки: Титову нужна была не боль, ему нужно было понимание того, с какой силой может ударить стрекало. Понятно, что это все еще придется подстраивать, но как минимум рабочий диапазон они таким образом вполне могли бы определить.
— Да, ложится. — Жаров потер подбородок. — Только, к сожалению, все это пока лишь подозрение. А подозрение не обвинение: с ним ни ордера, ни ареста.
— Знаю, — вздохнул я.
Ланскому на прощание я сказал одно:
— Иван Андреевич, охрану не снимайте. Ни через неделю, ни через две, что бы вам ни говорили и как бы спокойно ни стало. Обещаете?
— Помилуйте, да кто же ее снимет.
— Вы, Иван Андреевич. Когда придут счета за жалованье охраны.
Он пообещал, прижав ладонь к тужурке, и мы вышли в темнеющий город.
* * *
Прошло два дня, и не случилось ничего.
Из галереи не сообщали ни о какой попытке проникновения. Пост у квартиры Льва скучал. А на третий день Жаров принес вердикт официального следствия: побег Азалии и усиление охраны спугнули грабителей, налет был сорван и злоумышленники залегли на дно. Охрану с галереи и с квартиры пока не снимали, но дело явно перевели в вялое производство.
Копать дальше остались только мы двое.
Под вечер четвертого после похищения дня мы сидели у меня в кабинете за чаем, и Жаров вертел ложечку, глядя в стакан.
— У тебя заварка другая, — сказал он вдруг.
— Цейлонская. Подарок одного клиента.
— Передай клиенту, что он подрывает мою веру в казенный чай.
[Для Марка у меня отложена еще жестянка. За то, что он хороший.]
Передавать похвалу я не стал: не сумел бы объяснить, от кого она. Мы что-то еще говорили, перекатывая мысли и идеи туда-сюда, пока Марк, наконец, не задал вопрос, который, возможно, стоило задать самым первым.
— Слушай. А зачем вообще было похищать Льва?
— В смысле? — переспросил я.
— Ну если он жертва, то да, все просто. Выбить коды и схемы, потом стрекалами вскрыть кейсы, забрать картины, уйти.
— Если жертва. Но мы оба в это не верим.
— Не верим. Даже если он им не ровня и не партнер, он был в курсе: похищение и пытки при Азалии разыграны. Но тогда я не понимаю, зачем в этой пьесе он сам. Коды можно передать запиской. Что дает похищение?
Жаров отложил ложечку. Помолчал. Он явно еще думал. А я уже понял.
— Доверие, — сказал я почти восторженно. — Смотри. Коды он выдал под пыткой: тут к нему спроса нет, под таким заговорит кто угодно. Но вот сам факт, что его похитили и мучили, означает для всех одно: он ни при чем. Совершенно, безупречно ни при чем. Он пострадавший. Герой, сбежавший от злодеев. Теперь поймай его хоть в дверях галереи с картиной под мышкой, он скажет, что взял ее домой на денек полюбоваться, и его отпустят с извинениями.
— Утрируешь.
— Утрирую. Но не сильно.
— И пост стоит снаружи, — подхватил Марк. — А Лев работает внутри, по долгу службы, каждый день. От кого его охраняют? От него самого?
Он был прав, и от этой правоты хотелось скрипеть зубами: мы сами уговорили Ланского держать охрану, которая охраняла вора.
Жаров встал и прошелся по кабинету.
— И тогда все встает на места. Никакого налета не будет. Налет им и не нужен был никогда: налет это шум, погоня, скупщики. Лев будет выносить картины из кейсов по одной, тихо, месяцами, возможно, пока сможет. А когда станет горячо, исчезнет. И Ракитин, кстати, туда же. Зуб даю, налетчики просто назвали самое громкое имя в собрании, чтобы Азалия запомнила. Все смотрят на дверь и ждут громил. А вор уже внутри.
Он остановился у окна.
