Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 (СИ) - Розин Юрий

— Складно выходит, — сказал я. — Настолько складно, что я себе не верю. Это теория, Марк. Ее надо проверить.

— Надо. Если он уже носит, он должен оставаться в хранилище один, вероятно после закрытия. У кого можно об этом спросить, не вызвав шума?

— Азалия.

— Я в МОЛОТ, получу ордер на досмотр личных вещей Льва, чтобы все было законно. Съездишь к ней, спросишь?

— Съезжу.

В музее естественной истории меня знали и пропустили без расспросов. Запасник пах пылью и оберточной бумагой. Азалию я нашел в дальнем проходе между стеллажами, с ящиком свежепривезенных черепков на коленях: очки на лбу, карандаш за ухом.

— Петр! — Она просияла и чуть не опрокинула ящик, вставая. — Вы посмотрите, что нам прислали из Белоречья! Вот, глядите, венчик с двойным клеймом, это же самое начало четвертого века, а Полонский пишет пятый. Ну какой пятый, когда обжиг двухслойный! Вы поглядите на излом.

— Так скажи ему это, — улыбнулся я. — Он на моей памяти тебе еще ни разу не отказал.

— Потому что я права, — просто объяснила она.

Я выслушал про обжиг положенные пять минут и вручил сверток от Вари.

— Пастила? Яблочная? — Азалия приняла сверток обеими руками. — Передайте Варе, что она лучший человек в этом городе. После Левы. — Она тут же смутилась собственной бухгалтерии. — То есть они оба лучшие.

Я присел на край стеллажа.

— Как вы тут?

— Потихоньку. — Она вздохнула и села рядом, ящик на колени. — Я, знаете, теперь просыпаюсь по ночам от каждого звука. Но это пройдет, я знаю, что пройдет.

— А Лев как?

— Работает. — Второй вздох вышел длиннее. — Он теперь допоздна в галерее, третий вечер подряд. Я думаю, он за коллекцию переживает: после всего этого… Я ему ужин оставляю, а он приходит, когда я уже сплю.

— И сегодня задержится?

— И сегодня. Он утром предупредил, чтобы не ждала. А я все равно ждать буду: вдруг освободится раньше.

У меня заныло под ложечкой. Я поднялся и сослался на дела.

— В воскресенье приходите к нам оба. Варя пироги затевает.

На улице я вздохнул.

«Третий вечер подряд».

[Он уже начал. Езжай к Марку.]

Глава 22

В МОЛОТе мне выдали стул в приемной, и на нём я просидел до шести, когда Жаров вернулся, обмахиваясь ордером.

— Ну что? — спросил он.

Я рассказал, что сказала Азалия.

— Третий вечер, — повторил он. — Всё, Пётр. Берём. Сегодня же, пока он не кончил и не собрал чемодан.

К галерее мы подъехали, когда рабочий день уже отгорел: залы за высокими окнами гасли один за другим. Пост на парадном проверил жетон и пропустил. Второй пост, уже не охраны галереи, а выставленный стражей, у стальной двери в полуподвале, поднялся нам навстречу.

— Лев Валентинович здесь? — спросил Жаров.

— Здесь, где ж ему быть. С обеда не выходил, работает.

Жаров нажал ручку. Дверь не подалась: заперто изнутри.

Мы переглянулись. Я постучал. Пауза вышла длинной.

— Сейчас! — глухо донеслось из-за стали.

Щелкнул замок, дверь открылась. Лев в рабочем фартуке поверх сорочки посторонился, пропуская нас, и на лице его не дрогнуло ничего, кроме вежливого удивления.

— Петр? Проходите. Что-нибудь случилось? А вы?

— Марк Жаров. МОЛОТ. Мы мимо ехали, — сказал Марк самым мирным своим тоном. — Дай, думаем, глянем, как служится герою.

— Ну, неплохо, наверное. — Лев улыбнулся половиной лица, второй мешал синяк, и вернулся к столу посреди зала. Там под яркой лампой лежало небольшое темное полотно, рядом склянки, ватные тампоны на палочках, лоток. — Вот, привожу голландца в порядок, лак помутнел. Присаживайтесь, если не брезгуете скипидаром.

Ни суеты, ни виноватости: спокойные руки, ровный голос. Но если наша теория была верна, играл он в любом случае превосходно, и ловить его на сдающих нервах было пустой затеей.

Ловить надо было на другом. Я это другое почувствовал еще с порога: три довольно мощных сигнатуры маны в кожаной сумке, брошенной у ножки стеллажа с самым невинным видом.

Я поймал взгляд Жарова и повел глазами на сумку. Он моргнул: понял. А я подошел к столу и встал у Льва над душой.

— И как снимают помутневший лак? По слоям?

— По слоям, тампоном. — Лев обмакнул палочку. — Тут главное не спешить: пожадничаешь, снимешь с лаком живопись.

— И много еще работы над ним?

— К зиме кончу. — Он повернул лоток. — Тут торопиться нельзя.

Что он говорил дальше, я особо не слушал, кивая в нужных местах. За его спиной Жаров присел у стеллажа. Сумка раскрылась без звука.

Лев рассказывал про лак. Я кивал. Где-то наверху, в пустых залах, гулко хлопнула дверь, и он на секунду поднял голову, прислушался, а потом снова обмакнул палочку.

Минуты не прошло.

— Лев Валентинович, — елейно пропел Жаров. — А это у вас что такое?

Лев обернулся. И застыл.

Жаров держал на весу связку: три стрекала, соединенные проводами в общий жгут, на конце жгута деревянная рукоять с кнопкой. К жалу каждого стрекала была аккуратно прикручена малая струбцина.

— Это… — Голос Льва сел, он кашлянул и начал заново, уже ровнее: — Это реставрационное оборудование. Для точечного прогрева. Лак местами приходится…

— Точечного, — согласился Жаров. — Это точно.

Я подошел и забрал у него связку. Проверил. Стрекала были выставлены заранее: доли подобраны, я четко чувствовал их перстнем. Оставалось лишь установить и активировать.

Подойдя к ближнему кейсу, тому самому, у которого четыре дня назад приостанавливался Ланской, трогая латунный номер, я нашел узлы, все три, у ребер граней. Струбцины встали на грани. Я отступил на шаг и нажал кнопку.

Три жала ударили разом. По ребрам короба волной прошли щелчки, крышка дрогнула и поднялась.

— Не надо… — сказал Лев за моей спиной, тихо и совершенно бессмысленно.

Внутри, в войлочных ячейках, торцы подрамников уже не стояли ровным строем. Три рамы были пусты: холстов уже не было. Еще два полотна, снятые с подрамников, лежали поверх ячеек, свернутые в трубки и перевязанные тесьмой. Похоже, он спрятал их обратно, когда мы постучали.

В хранилище стало очень тихо. Жаров молчал, давая тишине поработать. Лев смотрел в открытый кейс, и лицо его менялось: вежливое удивление сходило на глазах, а под ним проступало что-то жесткое и злое.

Отпираться было нечем, и он это понял раньше, чем мы сказали хоть слово.

— Зачем, Лев? — спросил я. Просто спросил, без жетонов и протоколов.

Он вытер руки о фартук, медленно, палец за пальцем.

— Одиннадцать лет, — сказал он. — Одиннадцать лет я вкалывал без продыху. Три работы, а бывало и четыре: днем здесь, вечером конторские книги, ночью разгрузка на товарной. Маменька изволила играть, царствие ей небесное. По закону я ничего не был должен. Но попробуйте не заплатить тем людям, которым она проиграла. Я платил. В прошлом году отнес последнее. Шел домой и думал: все. Отмучился. Теперь заживу. Займусь тем, что люблю действительно: вот, — он кивнул на голландца под лампой, — искусством. Мне много не надо было, честное слово.

— И что же изменилось? — сказал я.

— Знаете, на самом деле вы поспособствовали, — он усмехнулся, криво, из-за скулы. — Вы и ваш друг Николай. Не напрямую, разумеется. Но вы пригласили меня на те горячие источники. Я сначала подумал: впервые потрачу свои деньги на себя и свою девушку — красота! Но, когда я туда приехал, меня будто переклинило. Я увидел всех тех богатеев, что там отдыхают… Как они живут, что они могут себе позволить: между делом, не глядя, не считая. Апартаменты, лодки, платья своим женщинам. Иные из них ни дня в жизни не работали, Петр Алексеевич. Ни единого дня. А я? Что нажил? Да, работа неплохая, но если оставить ее одну, этого даже близко не хватит на хотя бы комфортную жизнь. И меня взяла такая зависть, что дышать стало нечем. Мне тоже захотелось. Захотелось попробовать, каково это: жить и не считать. Я заслужил этого куда больше, чем… эти! Я почти половину жизни тружусь так, что им и не снилось!