— Как ты вышел на Титова? — Жарова мотивы не особо интересовали, ему важнее были детали самого преступления.
— Я его знал давно. Через тех, кому носил материнские деньги: он у них крутился. — Лев пожал здоровым плечом. — Я принес весь этот план, фактически, на блюдечке. Он лишь нашел спецов, которые сумели настроить стрекала, и других, что помогли мне в столице достать схемы кейсов.
— А Азалия? — спросил я. — Ее тебе не жалко было?
Вот тут его повело. Он отвел глаза, и голос стал глуше.
— Мы бы уехали. Вместе, за границу, когда я закончил бы. Я бы ей все дал: и музеи ее любимые, и архивы, хоть Рим, хоть Вену. Она бы никогда не узнала, откуда деньги, ни в чем бы нуждалась.
— Не думаю, что ее бы такое устроило, — вздохнул я.
— И теперь ты уедешь только за решетку, — сказал Жаров. — На чуть меньший срок, если расскажешь, где Титов и те двое.
Лев не ответил. Он снял фартук, сложил его вдвое и положил на стол, рядом с голландцем, ровно по краю. Руки у него больше не дрожали.
— Идемте, — сказал он.
Жаров вызвал стражника, велел запереть хранилище до утренней описи и никого не впускать.
В участке Лев не запирался. Он давал показания три часа кряду и выложил всю схему от начала до конца, с именами и адресами, от первой встречи с Титовым до последней вчерашней вынесенной картины.
Адрес Титова он назвал в числе первого, и туда ушла группа еще до полуночи. Жаров сам просмотрел каждый лист протокола и сам выправил бумаги в МОЛОТ: теперь дело о галерее не легло бы в ящик при всем желании стражи.
На крыльце участка я сказал:
— Теперь к Азалии.
— Ночь на дворе, Петр.
— Она не спит. Она ждет его и будет ждать до утра, волнуется. И узнать о том, что произошло на самом деле, она должна от нас, а не от дежурного с бумажкой.
— Так поезжай, кто мешает. Я-то там зачем?
— Затем, что одному мне не хочется ей это говорить, — честно признался я. — И еще затем, что, хотя все махнули на это дело рукой, ты, как и я, копал дальше, потому что иначе не умеешь. Пусть она увидит человека, который довел дело до правды. Ей сейчас очень нужно понять, что в мире есть действительно хорошие люди.
Жаров посмотрел на меня долго, вздохнул и пошел к пролетке.
Дверь Азалия открыла на второй стук: ждала. Ждала, конечно, Льва, и, увидев нас двоих, разом побледнела.
— Петр Алексеевич… Что с Левой? Опять?..
— Все немного сложнее, — сказал я. — Позвольте, мы войдем.
Она посторонилась, пропуская меня, и я, шагнув через порог, оглянулся на Жарова.
Марк стоял на площадке, не двигаясь, и смотрел на Азалию во все глаза. Тут только я сообразил, что Марк видел ее в последний раз больше полугода назад, когда мы расследовали дело Брюханова — купца и торговца подделками, обвинившего Азалию в клевете.
Но тогда была зима, холодный склад и теплая одежда, скрывавшая и скрадывавшая все изгибы фигуры, да и капюшон на голове не особо помогал впечатлиться внешностью.
А теперь на ней был лишь тонкий домашний халат, наверняка тоже выбор Льва, и волосы, на ночь распущенные, лежали по плечам, и… ох, что и говорить. Он явно был сражен наповал.
— Марк? — окликнул я.
Жаров отмер. Он кашлянул и шагнул через порог. Поклонился, глядя куда-то в дверной косяк:
— Прошу прощения. Марк Жаров, детектив МОЛОТа. Мы с Петром… по одному делу.
— Азалия, — сказала Азалия и смутилась в ответ, хотя момент явно был неподходящий. — Очень приятно. То есть… проходите, пожалуйста. У меня чайник горячий, я Леву жду.
Разговор нам предстоял тяжелый, и откладывать его я не собирался. Но, ведя их обоих в комнату, я поймал себя на неуместной усмешке. Что-то мне подсказывало, что пережить предательство Льва Азалии будет далеко не так трудно, как я боялся.
* * *
Четверг выдался очень продуктивным. К полудню через первый зал прошло десятка два покупателей, и я поймал себя на том, что перестал запоминать лица.
После расширения торговля пошла так, что старая кассовая книга годилась разве что на растопку. Сорок, а то и пятьдесят покупателей в день. Три зала работали более чем удачно.
В первом остались прилавок и ходовой товар, во второй я собрал защитное и охранное, в третий бытовое и лечебное. Покупатель, которому раньше приходилось выспрашивать у меня каждую полку, теперь шел вдоль табличек и находил нужное сам.
[Сорок два, милый. Это со вчерашней барышней: она вернулась за вторым грелочным камнем, я ее сразу узнала.]
«К субботе пробьем полсотни».
[Пробьем. Я в нас верю.]
Ася отпускала товар у прилавка, Сема носил со склада ящики с пополнением для полок. Я вышел на крыльцо проводить заказчика с крупным свертком и задержался, развернувшись обратно к Лавке.
Фасад светился свежей краской, вывеска блестела новым лаком. Лавка подновила себя сама в рамках расширения, хотя я и не заметил этого сразу.
Цены я оставил прежними. Савельев в свое время накрутил свои под «высококлассное место», и чем это для него кончилось, я помнил хорошо. Пусть ко мне ходят за товаром, а не за вывеской.
В третьем зале, у дальнего стеллажа, Азалия с очень серьзеным лицом выписывала таблички с ценами для новых товаров. После истории со Львом мы снова позвали ее к нам, и она не стала спорить. Говорила она мало, глаз от работы почти не поднимала и выглядела очень загруженной.
— Жаров сегодня опять заходил, — вполголоса сообщила Ася, когда я вернулся за прилавок. — Третий раз за неделю. Они полчаса говорили, причем говорила не только Азалия, Марк тоже активно что-то ей рассказывал, кажется, про свои дела.
Я улыбнулся и кивнул. Похоже, хандра Азалии действительно обещала отступить куда быстрее, чем было положено.
К вечеру, сводя кассу, я всерьез вернулся к мысли, которую гонял уже неделю: заморозить частную практику. Торговля кормила отлично, покоя в ней было не в пример больше, и каждый спокойный месяц активно приближал день, когда я соберу достаточно артефактов для открытия комнаты якоря.
Никаких дел до весны, уже почти решил я. Одна торговля.
Колокольчик над дверью ударил ровно на этой мысли. На пороге, стряхивая с плаща сентябрьскую морось, стоял граф Залесский, непривычно собранный, и я как-то подсознательно понял, что покой мой кончился, не начавшись.
Сильвестр Аркадьевич поднялся за мной в кабинет и сел на край кресла.
— У меня новость, Петр. Дурная или нет, судите сами. В Грозов приехали носители Граней. Топаз и жемчуг. Нынешние главы родов.
Я отложил перо.
Главы родов — именно те, кем хотели стать старейшины Изумруда, приезжавшие тогда ко мне. Выше них уже никого нет.
И эти двое хотят встретиться с наследником зелёной грани.
— Оба разом?
— Оба разом. Егор Навский, Грань топаза. Роман Устюгов, Грань жемчуга.
— Навский и Устюгов, — повторил я. — А куда делись Хрисолитовы с Перловыми?
— Туда же, куда Смарагдовы. Прямые ветви угасли, родовые фамилии никто не носит уже много поколений.
— Зачем они приехали?
— Посмотреть на вас.
— Так и сказали?
— Так и сказали: посмотреть.
Слово мне не понравилось.
— Они сняли этаж в лучшей гостинице города, — продолжил он, — и ждут вас нынче же. Я взялся передать.
— Нет.
Он прикрыл глаза, как от зубной боли.
— Вы не понимаете, о ком речь. Я двенадцатый год веду Грозовскую Грань. Хотя официально они — главы баронских семей, по сути из-за статуса глав родов Граней их власть и влияние сравнимы, а то и превышают княжеские. Им не перечат, Петр.
А значит, отказать им при таком влиянии практически равняется самоубийству.
— Я вас слышу, Сильвестр Аркадьевич.
— Не слышите. — Он подался еще ближе. — Будут последствия, если вы не сделаете, как они хотят. Серьезные последствия. В том числе и для меня.
