Император Пограничья 21 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Арсеньев, в отличие от оппонента, мыслил от потребности, от того, что горело уже сегодня. Ведь блокада Бастионов душила наше княжество прямо сейчас.

— Без станков не из чего будет собирать ваши реакторы, Максим Андреевич, — язвительно возразил Бирман. — Вначале фундамент, и лишь потом стены.

Василиса, до этого молча слушавшая перепалку, подняла руку.

— Оба правы, оба неправы, — сказала она спокойно. — Алхимическое крыло — самый трудоёмкий участок. Требует идеально гладкие стены для стерильности, ни единой каверны, ни единого шва. Это кропотливая, медленная работа. Машинный зал проще: грубый камень допустим, главное ровный пол. Энергетический отсек тоже не ювелирная работа. Если первая смена геомантов займётся машинным залом и энергоотсеком, где можно двигаться быстро, а вторая параллельно начнёт обработку стен алхимического крыла, где спешить нельзя по определению, получится разумный компромисс. Быстрое делается быстро, медленное начинается уже сейчас, а не через два месяца.

Я выслушал всех троих и подвёл черту.

— Машинный зал и энергетический отсек — приоритет Бирмана, первая смена геомантов. Алхимическое крыло — параллельная работа, вторая смена. Генератор строится одновременно с монтажом станков, черновые заготовки — из Угрюма. Мастера начинают собирать первые алхимические реакторы на минских станках сразу после их установки — детали можно точить одновременно с запчастями для Угрюма, на тех же станках. Два потока продукции с одного станочного парка. Количество геомантов оптимизируем: всех, кого можно оторвать от дела без угрозы для секретности, бросим в работу.

Арсеньев и Бирман переглянулись. Артефактор-самоучка, привыкший к дефициту и выбору «или одно, или другое», и инженер бастионного уровня, привыкший к последовательности, получили третий вариант: всё одновременно, с разделением по сменам и потокам. Решение требовало больше людей и координации, но людей я найду, а координация — и так моя головная боль.

Стоя посреди руин древней лаборатории, я думал о симметрии. Чернышёв хотел превратить Гаврилов Посад в центр знаний и уничтожил его. Я строил на тех же костях промышленное сердце своей империи. Разница состояла в одном: Бранимир экспериментировал вслепую, а я знал, чего хочу. Стены, впрочем, помнили, чем это обернулось. Некроэнергия в камне была не только щитом от чужих сенсоров, но и напоминанием о цене ошибки.

Я обвёл взглядом людей вокруг. Бирман и Озолс склонились над чертежами, негромко обсуждая привязку коммуникаций к основным магистралям. Арсеньев щупал стену ладонью, прикидывая толщину. Василиса объясняла любопытному рыцарю-геоманту принцип формирования сводчатого потолка без опорных столбов, водя рукой по воздуху. Фишер записывал замеры, время от времени поднимая голову и оценивая расстояния. Молчанов стоял у входа, скрестив руки на груди, и его глаза скользили по залу с выражением человека, который думал не о станках и генераторах, а о том, как обеспечить безопасность стройки, о которой не должна узнать ни одна живая душа за пределами этой группы.

Горстка людей, знающих главную тайну княжества. Через полгода здесь будет работать Бастион. Или через полгода всё это станет самой дорогой братской могилой в истории Содружества. Третьего варианта не дано.

Глава 17

Я стоял в энергетическом отсеке, скрестив руки на груди, и наблюдал, как Бирман, Озолс и Фишер завершают последнюю калибровку генератора.

Кёнигсбержец склонился над распределительным щитом, считывая показания приборов и диктуя поправки Озолсу, который сухими, точными движениями корректировал натяжение рунных контуров на кожухе. Фишер сверялся с калибровочными таблицами, время от времени подавая негромкие реплики. Работали они тихо, переговариваясь короткими фразами, как люди, привыкшие понимать друг друга с полуслова. Генератор стоял перед ними собранный целиком: все двадцать четыре лопатки ротора на своих местах, распределительный щит подключён, кабельные жгуты разведены по каналам. Оставалась финальная настройка, самая тонкая, выравнивание магического резонанса между рунными контурами и турбинным узлом.

Я отступил в сторону, чтобы не мешать. Прислонился к стене, ощущая спиной тёплый, плотный камень, отполированный геомантами до матового блеска. Пять месяцев назад на этом месте были сырые катакомбы. Сочившаяся сквозь щели влага оставляла на сводах маслянистую плёнку некроэнергии, воздух пах сыростью и тленом, а из трещин в полу тянуло холодом, от которого коченели пальцы даже через перчатки. Сейчас вокруг меня раскинулось рабочее пространство с гладкими стенами, светокамнями через каждые десять шагов, вентиляционными шахтами, через которые тянуло свежим воздухом, и ровными полами, по которым можно было катить тяжёлый станок на колёсной раме. Подземный город, выстроенный в утробе мёртвого города.

Пять месяцев…

В январе мне исполнилось двадцать пять. Слуги в Угрюме по приказу Ярославы устроили для нас тихий романтичный ужин вдвоём, потому что на шумный праздник у неё уже не хватало сил. Живот к тому моменту стал очень заметным даже под свободным платьем, и она двигалась с непривычной осторожностью, придерживая поясницу ладонью, когда думала, что я не смотрю. Через две недели, в конце марта, она, наконец, родит. А пока передо мной стояла задача иного формата.

Пока кёнигсбержец калибровал, мысли мои скользнули назад, перебирая в памяти месяцы, которые привели к этой минуте.

Первые недели, конец октября и ноябрь, были чистым хаосом. Геоманты расчищали подземелья, пробивая завалы, укрепляя своды, выгоняя из камня остатки некроэнергии, въевшейся в породу за три столетия. Рыцари Дитриха, переведённые в рабочие бригады, ворчали глухо и упорно: ковырять камень казалось им не рыцарским делом, и кое-кого приходилось убеждать не словом, а строгим взглядом. Первые партии оборудования из Угрюма застряли на раскисших осенних дорогах, и трёхдневная задержка превратилась в недельную, потому что один из грузовиков умудрился сломать ось на полпути к Гаврилову Посаду, а мастерская, способная заменить узел, лежала за сотни километров. Арсеньев каждый вечер поднимался из подземелий чёрный от каменной пыли, с красными от усталости глазами, и докладывал одно и то же: людей не хватает, материалов не хватает, времени не хватает. Я кивал и отправлял его спать. Наутро он снова спускался вниз.

Третья неделя запомнилась обвалом. Участок коридора в восточном крыле, который казался надёжным, просел при расчистке, и несколько тонн камня обрушились в проход. Слава Всеотцу, никто не пострадал: бригада за пять минут до того ушла на перерыв, и мне не хотелось думать о том, что произошло бы, задержись они чуть дольше. Потеряли сутки на разбор завала. Василиса после этого неделю перепроверяла каждый свод лично, прощупывая его внутреннюю структуру магией, и не успокоилась, пока не прошла все отсеки от входа до дальних коридоров. Я не возражал. Людей у нас было слишком мало, чтобы терять хоть одного по глупости.

В ноябре начался монтаж станков. Бирман и его люди работали по четырнадцать часов в сутки, останавливаясь только на еду и короткий сон. Минские технологи и их потомки, те самые старики и их внуки, оказались на вес золота. Руки их помнили то, чему голова не училась. Один дедок, которому было семьдесят два года, бывший наладчик шлифовального агрегата, выставил станок по уровню быстрее, чем двое молодых инженеров, возившихся с измерительными рейками и пузырьковым уровнем. Старик подошёл, положил ладонь на станину, как кладут руку на плечо старому другу, покрутил регулировочные болты по очереди, прислушиваясь к чему-то, что слышал только он, и через четверть часа кивнул. Инженеры проверили результат и молча переглянулись.

Станки заработали к концу ноября. В тот же день Бирман выточил первый подшипник для мастерских Арсеньева — сферический, двухрядный, роликовый, с допуском в сотые доли миллиметра между обоймами. Я помнил лицо Максима, когда тот получил деталь. Артефактор повертел подшипник в пальцах, подбросил на ладони, почувствовал вес и баланс. Потом посмотрел на меня. Ничего не сказал. Улыбнулся.