Император Пограничья 21 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Позже, когда я уже поднимался по лестнице к выходу, Бирман сказал Фишеру за моей спиной, думая, что я не слышу:

— Каким образом этот человек знает о рунной интеграции больше, чем вся гамбургская школа?..

Память вернула меня в настоящее, к гулу вентиляции и негромким голосам техников, заканчивавших калибровку. Мысли мои потекли дальше, перебирая то, что происходило параллельно со стройкой.

Противодействие оппонентов нарастало с каждым месяцем. Секретность становилось всё труднее поддерживать, и Коршунов докладывал регулярно, причём каждый доклад выходил хуже предыдущего. В ноябре в окрестностях Гаврилова Посада засекли двух новых агентов, первых шпионов на периферии. В декабре Потёмкин усилил блокаду, перекрыв даже обходные каналы через посредников. Стремянникову пришлось перенаправить закупки через Европу, Ближний и Дальний Восток, что удлинило логистику на недели и увеличило стоимость каждой позиции.

В январе агенты Коршунова и Крылова, бдившие в Гавриловом Посаде, вычислили попытку внедрения: человек пришёл наниматься каменщиком с безупречными рекомендациями и навыками, которые не вязались с его легендой. Его взяли тихо, допросили и посадили под арест до завершения стройки. В феврале аэромант был засечён над Гавриловым Посадом на высоте, с которой хорошая оптика позволяла разглядеть передвижение людей и грузов. Его ликвидировали. Самое смешное, что Потёмкин сам рассекретил заказчика того мага, прислав ноту протеста, утверждая, что его аэромант занимался климатическими исследованиями и картографией. Я не потрудился ответить. Зачем попусту переводить бумагу?..

В марте Коршунов доложил худшее: аналитики Потёмкина начали сопоставлять объёмы грузов, идущих в Посад и обратно, с объёмами Реликтовой добычи. Цифры не сходились. Входило больше, чем можно было объяснить нуждами острога и переселенцев. Удавка сжималась.

Фантазмант Аронов вероятно трижды проклял свой дар. Каждый раз, когда я уезжал в Гаврилов Посад, в Угрюме появлялась моя иллюзия. Венедикт довёл мастерство до того, что копия воспроизводила не только внешность, но и манеру двигаться, характерные жесты, даже привычку потирать переносицу при чтении документов. Частота поездок росла, генератор требовал моего личного участия, и Коршунов предупредил прямо: ещё месяц или два, и кто-нибудь заметит, что князь бывает в двух местах одновременно. Родион не паниковал, это было не в его природе, однако сухой тон доклада говорил достаточно. Я понимал: окно закрывается. Бастион должен заработать до того, как его найдут.

Пока я прокручивал в голове стройку и противодействие, жизнь вокруг не останавливалась.

За пять месяцев образовательная система, которую я начал строить ещё в Угрюме, выросла из зародыша в работающий организм. Школы для простонародья, девять штук, действовали уже во всех четырёх княжествах. Проблемы, с которыми столкнулась Лопухина в начале, были решены. Гнилые перекрытия в костромской школе заменили за неделю после того, как Тимур лично позвонил местному чиновнику и объяснил ему, чем чревато обрушение потолка на головы учеников и последующее бурное неудовольствие князя Платонова. Бояре Скопцов и Курбатов, давившие на учителей в Муроме, угомонились после визита Безбородко, который разъяснил им нашу позицию с характерной для бывшего боевого мага прямотой.

Кадетский корпус во Владимире перевёл первый поток на второй год обучения: более трёхсот бывших сирот, которые теперь умели читать, считать, стрелять и разбирать автомат. Техникумы и инженерные корпуса, гордость Лопухиной, заработали во Владимире и Муроме, третий достраивался в Ярославле. Именно туда пошли минские старики и их потомки. Тот самый дед, который полвека назад калибровал рунные контуры генераторов в Минском Бастионе, теперь учил двадцатилетних парней из деревень различать марки стали. Для шпионов других Бастионов всё выглядело логичным продолжением моей политики: академия, меритократия, социальный лифт. Для меня это был кадровый конвейер, без которого Бастион захлебнётся в первый же год полноценной работы.

Зима выдалась урожайной на свадьбы. Первая: Гаврила и Анфиса. Бывший охотник из Угрюмихи, ставший моим телохранителем, и девушка-эмпат, которую я когда-то вытащил из лечебницы Фонда Добродетели. С удовольствием я стал свидетелем. Борис, к всеобщему удивлению, обнаружил талант к застольным речам и вызвался быть тамадой. Гуляли два дня, и на второй вечер Захар раздобыл где-то балалайку и играл до полуночи. Инструмент была расстроен, Захар играл скверно, и никого это не волновало.

Вторая свадьба прошла тише. Матвей Крестовский и Раиса Лихачёва, метаморф и тенебромантка, два усиленных бойца гвардии. Оба не любили шум и внимание к себе. Гостей было немного, речи короткие, музыки не было вовсе. Я видел, как Матвей, способный в боевой форме разорвать Стригу голыми руками, не мог совладать с дрожью в пальцах, надевая кольцо на палец Раисы. Его огромные ладони, привыкшие ломать и крушить, двигались с мучительной аккуратностью, как будто он боялся сломать тонкий ободок золота. Раиса перехватила его руку, придержала, помогла. Лишь тогда Матвей выдохнул.

На подходе были ещё две свадьбы. Тимур уже сделал предложение Полине, свадьба была назначена на конец мая. Сигурд Эрикссон ухаживал за Василисой с основательностью, которую я привык видеть у инженеров, а не у кронпринцев. Расспросил меня о русских традициях сватовства, записал каждое слово, заказал кольцо у лучшего ювелира Владимира и лично съездил к отцу-конунгу в Стокгольм за благословением. Вернулся через две недели. Видимо, разговор прошёл непросто, потому что обычно невозмутимый швед два дня ходил задумчивым и рассеянным, отвечал на вопросы невпопад и пару раз не сразу реагировал на обращение по имени. Благословение, впрочем, привёз.

Мои мысли обратились к ещё более приятной теме. Первые месяцы беременности Ярославы она не делала никаких уступок, продолжая вести дела, ездить верхом и появляться на совещаниях. К ноябрю Светов запретил ей лошадь. К январю запретил долгие поездки. Я поддержал, мягко, но твёрдо, и супруга подчинилась, хотя далось ей это тяжелее, чем любой бой. Светов подвёл медицинскую базу с привычной прямотой:

— Если хотите, чтобы у наследника были все десять пальцев, перестаньте скакать через канавы, — сказал он ей в моём присутствии, и Ярослава, вместо того чтобы вспылить, молча кивнула.

Я вспомнил вечер, когда впервые почувствовал, как ребёнок толкнулся. Мы лежали в постели. Я положил руку на её живот и замер, ощутив под ладонью короткий, отчётливый удар изнутри. Потом ещё один. Ярослава смотрела на моё лицо, и впервые за всё время беременности, которая проходила непросто, с тошнотой, усталостью, отёкшими пальцами и щиколотками, она улыбнулась без примеси раздражения.

Через две недели она родит. Я поймал себя на том, что думаю об этом чаще, чем о генераторе, и усилием воли вернулся к делу.

Чернышёв, Молчанов и Арсеньев, три человека, которым предстояло управлять Бастионом, работали на износ все пять месяцев. Чернышёв отвечал за гражданскую администрацию. Бывший мелкий торговец тканями из Твери, потомок княжеского рода, пришедший ко мне когда-то с претензиями на Гаврилов Посад, а получивший ответственность за его возрождение. За пять месяцев Глеб похудел на пяток килограммов, но острог под его управлением работал без сбоев: население, логистика, снабжение, учёт, расселение новых партий переселенцев. Молчанов отвечал за безопасность. Офицер Стрельцов, ставший воеводой, он обеспечил абсолютную непроницаемость закрытой зоны. За пять месяцев ни одной утечки. Ни одного постороннего в подземельях. Арсеньев отвечал за производство. Артефактор, для которого минские станки стали откровением. Впервые в жизни он мог делать вещи, о которых раньше только мечтал, и его мастерские выдавали продукцию, которую ещё год назад пришлось бы заказывать в Бастионах.

Молчанову и Арсеньеву я пожаловал личное дворянство и титулы баронов. Чернышёв, потомок князя, в титуле не нуждался; ему было нужно другое, возвращение города и очищение родового имени, и он всё это получил. В ту же волну пожалований вошли Борис и Федот, получившие личное нетитулованное дворянство, как подобало командиру дружины и командиру гвардии, а также Зарецкий. Александр заслужил это не меньше любого офицера: пять потоков усиленных бойцов, и ни одной смерти. Ленский после Минской кампании получил звание генерала, а теперь и личное дворянство. Отдельно, непублично, я наградил Коршунова. Родион получил титул барона в моём кабинете, без свидетелей, как полагалось главе разведки.