Император Пограничья 21 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Я понимал, что стоит за этой улыбкой. Пока Бастионы держали нас на голодном пайке, я мог бы лепить такие детали своим даром, не Талантом, поскольку тот создавал лишь оружие. Но это была бы не система, а зависимость. Производство, намертво завязанное на одного человека с даром, которого нельзя скопировать, нельзя масштабировать и нельзя отпустить заниматься чем-то важнее. Каждая деталь, сделанная мной, — это решение, которое я не принял, переговоры, на которых меня не было, армия, которой я не командовал. Мне нужна была не моя магия. Мне требовалась эффективно-работающая индустрия.

Коршунову пришлось легендировать запуск станка и поставку нехватающих позиций в других категориях. Если бы недруги поняли, что мы начали производить запчасти сами, логический вывод о существовании производства был бы неизбежен. Легенда оказалась простой: деталь закупили за большие деньги в Азиатских Бастионах через цепочку посредников, чуть ли не на чёрном рынке. Очевидна ложь, которая не выдержит тщательно проверки, но Потёмкину и иже с ним придётся потратить время, чтобы выяснять на Дальнем Востоке, а не продали ли они чего втёмную ретивому русскому князя в нарушение общих договорённостей?..

В декабре и январе станочный парк вышел на рабочий режим. Два производственных потока текли параллельно, не пересекаясь. Первый закрывал блокаду: подшипники, резцы, шестерни, прецизионные инструменты. Всё то, что месяцами невозможно было купить ни за какие деньги, потому что каждый Бастион отказывал по собственным, якобы независимым основаниям, а сроки отказов подозрительно совпадали. Второй поток готовил будущее: корпуса алхимических реакторов, трубки, клапаны, фланцы, компоненты для оборудования, которое пока негде было подключить. Удавка блокады не исчезла, однако ослабла. Мастерские в Угрюме и Владимире вернулись в строй, шахта Сумеречной стали заработала на полную мощность. Я помнил, как Стремянников впервые за квартал принёс экономическую сводку без пометки «критический дефицит» в графе запчастей.

Подземная литейная печь из цельного камня заработала в декабре, созданная магией Василисы и моей. Первая плавка Реликтового сплава по минской рецептуре далась нелегко. Мастер долго подбирал температурный режим, раз за разом корректируя подачу энергии, прежде чем сплав пошёл стабильно: ровный, без пузырей и каверн, с характерным тёмным блеском, который отличал настоящий подтип Холодного железа от грубых подделок. После этого была отлита первая станина для нового станка. Станок, собранный станком… Замкнутый цикл, о котором я мечтал с того дня, когда впервые произнёс эти слова. Бирман особо не праздновал, но я заметил, как кёнигсбержец выпил стакан водки с другими технологами в их жилом отсеке. За пять месяцев работы это произошло единственный раз.

Генератор стал самым сложным проектом. С января по март на нём сосредоточились лучшие силы. Черновые заготовки для корпуса отливал Владимир: три рейса тяжёлых повозок, замаскированных под обоз с Реликтами, пришли по раскисшим, а потом заледеневшим дорогам. Лопатки ротора в этом время точили на минских станках: двадцать четыре штуки, каждая требовала ювелирной работы. Допуск в десятые доли миллиметра, рунная гравировка на каждой лопатке по калибровочным таблицам, которые пересчитывали минские инженеры, превращая гамбургские чертежи в рабочую документацию для имевшегося оборудования. Я проверял каждую лопатку лично, прежде чем допустить её к сборке, прощупывая металл магией, выискивая микротрещины, раковины, неоднородности в структуре сплава. Две лопатки отбраковал. Бирман не спорил.

Память вернула меня к февральской ночи, к ключевому эпизоду всей стройки.

Я стоял на коленях перед раскрытым корпусом генератора. В правой руке сжимал гравировальный инструмент: тонкий стержень из Сумеречной стали с алмазным наконечником, способный процарапать рунную линию в Реликтовом сплаве. Рядом, на перевёрнутом ящике, Бирман разложил калибровочные таблицы, придавив углы гаечными ключами, чтобы не сворачивались. Фишер сидел чуть поодаль с блокнотом и карандашом, записывая каждую поправку. Ночь, третья смена, в подземелье только мы трое. Светокамни над головой горели ровным белым светом, отбрасывая резкие тени на внутреннюю поверхность корпуса.

Рунная интеграция была сердцем генератора. Без неё передо мной стояла обычная турбина: крутится, вырабатывает энергию, но мало и неэффективно. Руны превращали механическое вращение в магический резонанс, многократно усиливавший выход энергии. Принцип отличался от того, на чём функционировали многие артефакты. Здесь не было схемы «воткнул кристалл, опустошил, заменил пустой на полный». Замкнутый цикл: кристаллы Эссенции запускали турбину первоначальным импульсом, турбина через рунные контуры генерировала магическое поле, поле подпитывало кристаллы, кристаллы снова отдавали энергию турбине. Самоподдерживающийся контур с минимальными потерями. Пять гигантских кристаллов Эссенции при такой схеме обеспечивали работу генератора на месяцы непрерывной работы.

Гамбургские чертежи, добытые в Минске, давали базовый рисунок контуров. Линии были выверены, расчёты корректны, каждый узел на своём месте. Хорошая, добротная работа. Я видел то, чего не видели ни Бирман, ни гамбургские инженеры. В прошлой жизни, тысячу лет назад, я строил магические конструкции другого рода. Генераторов тогда не существовало, однако рунные якоря, защитные контуры крепостей, магические горны для ковки всех видов Холодного железа использовали тот же принцип. Руна не являлась просто символом, выцарапанным на металле. Она была узлом в магической сети. Эффективность сети зависела от того, как узлы связаны между собой. Гамбургские схемы использовали линейную связку: одна руна усиливала следующую, как звенья цепи. Надёжно, предсказуемо, понятно любому маготехнику средней квалификации. И безумно расточительно.

Я перестраивал связку в колесо. Каждая руна соединялась не только с соседними, через центральную ось генератора прокладывались дополнительные каналы к противоположным узлам. Паутина вместо цепочки. Потери энергии при такой конфигурации падали втрое. Эффективность росла пропорционально. Не могу, увы, похвастаться, что за этим открытием стоял я. Это было бы неправдой, потому что это тоже изобрёл Трувор.

Алмазный наконечник инструмента касался металла, и я вёл линию, чувствуя сплав кончиками пальцев через рукоять, ощущая, как руна ложится в структуру металла, как контур откликается на нанесённый рисунок едва уловимой вибрацией. Глубоко запавшие глаза Карла следили за каждым движением. В какой-то момент он сверился с гамбургскими чертежами и обнаружил расхождения, что тут же озвучил.

Услышав объяснение, Бирман промолчал. Достал из кармана огрызок карандаша, перевернул одну из калибровочных таблиц чистой стороной вверх и начал считать. Сначала в уме, потом на бумаге. Столбцы цифр ложились ровными строчками, перетекали в формулы, формулы складывались в итоговое значение. Кёнигсбержец проверил результат дважды, потом кивнул.

— Математика сходится, — его голос звучал ровно, без выражения. — Только так сейчас никто не делает. Просто не умеет… Откуда вы это знаете?

— Из старых книг, — равнодушно ответил я, нанося очередную линию.

Бирман посмотрел на меня долгим взглядом и явно не поверил. Я видел это по тому, как сжались его губы и как он чуть качнул головой, словно отбрасывая вопрос, на который не рассчитывал получить честный ответ. Спрашивать дальше не стал. Отвернулся к своим таблицам.

Десять часов работы. Каждая руна выверялась по калибровочным данным минских инженеров, бесценным плодам двадцати лет пересчётов, а затем корректировалась мной. Некоторые узлы я менял целиком, заново прорисовывая связи, заново вычисляя углы. Фишер исписал полблокнота поправками.

К рассвету контуры были нанесены. Я поднялся с колен, разминая затёкшие ноги. Колени ныли, поясница стреляла при каждом движении, и пальцы правой руки свело судорогой от многочасового напряжения. Покрутил кистью, сжал и разжал кулак несколько раз, пока мышцы не расслабились.