Бесчувственный. Ответишь за все (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat"

Но мысль о Сириусе, о нашем первом совместном празднике, о том хрупком счастье, что мы начали строить, заставляла меня двигаться. Я заставила себя встать под ледяные струи душа, смывая с кожи липкий пот, грязь и, как мне казалось, остатки того ужаса, того осквернения. Вода была ледяной, но я почти не чувствовала холода. Внутри было еще холоднее. Надела платье. Черное, простое, подчеркивающее каждую линию. он его купил сам. Принес коробку перевязанную белым бантом и отводя взгляд поставил на кровать.

Когда я начала готовить ужин, руки дрожали, в глазах периодически темнело, но я продолжала. Настояла мясо, приготовила гарнир. Каждое движение требовало невероятных усилий. Зажгла свечи, расставила их по всей гостиной. Их мягкий, трепещущий свет отражался в шарах на елке, которую мы наряжали вместе. Это должно было быть идеально. Этот вечер должен был все исправить, стереть ужас дня.

Я ждала. Сидела в тишине и ждала, вслушиваясь в каждый звук за дверью.

Часы пробили десять, затем одиннадцать. С каждой минутой надежда таяла, а тревога нарастала, сжимая сердце холодными тисками. Наконец, ближе к полуночи, послышался щелчок замка. Знакомый, но на этот раз такой пугающий звук.

Я обернулась, пытаясь натянуть на лицо улыбку, но губы не слушались. Сириус стоял на пороге, снимая пальто. Его взгляд скользнул по накрытому столу, по мерцающим свечам, по мне в этом платье... и застыл. А потом его лицо, такое знакомое и любимое, начало меняться. Из спокойного и уставшего оно в один миг превратилось в маску чистого, ничем не разбавленного гнева. Такого я не видела никогда. Даже в самые наши первые, жестокие дни.

Он был передо мной за долю секунды. Я не успела понять, как дыхание перехватило и сдавило горло. Его рука молнией взметнулась и с силой впилась мне в шею, прижимая к стене. Воздух с хрипом вырвался из легких. Я почувствовала, как позвонки затрещали под его давлением. Затылок обожгло болью, и перед глазами его озлобленное лицо плыло пятнами. Попытка найти опору под ногами успеха не дала — я висела на его руке, как тряпичная кукла.

— Ты думала, что можешь развлекаться за моей спиной, и я не узнаю? — его рык был низким, свирепым, исходящим из самой глубины его существа. От него исходила такая аура ярости, что по коже побежали ледяные мурашки, а внутри все сжалось в комок страха.

— Сириус, что ты такое говоришь? — попыталась я выжать из себя, задыхаясь, мир плыл перед глазами.

— От тебя несет ДРУГИМ! — он проревел так, что, казалось, задрожали стекла. Его лицо было так близко, что я видела бешеную пульсацию в его висках, каждый мускул, напряженный до предела. — Я учуял его запах на твоей коже! На твоей шее! Я уничтожу его, когда поймаю, сожгу заживо! Но сейчас... сейчас ты заплатишь сполна за свой поступок, шлюха!

Ужас парализовал меня. Он чувствовал Бранда. Чувствовал его прикосновения, его дыхание на моей коже. Это было как пытка — быть осужденной за преступление, в котором ты жертва.

— Нет! Ничего не было! — закричала я, слезы хлынули из глаз, горячие и беспомощные. — Я ездила в деканат! Мне позвонили! Там был Бранд Мори! Он напал на меня! Я его ручкой ткнула и убежала! Больше ничего! Я тебе правду говорю!

Он принюхался снова, его ноздри вздрагивали, а взгляд становился все более диким и невменяемым, будто он слышал что-то, чего не слышала я.

— Запах не только этого ублюдка, — просипел он, и в его голосе послышалась какая-то новая, еще более страшная нота. — Здесь есть еще чей-то. Чужой. Кто это, Агата? Кто еще смел тебя трогать? Кому ты позволяла...

— Никого! Я не понимаю! — я забилась в его хватке, пытаясь вырваться, отчаяние придавало сил, но они были ничтожны против его мощи. — Я тебе правду говорю! Только он! Больше никого!

Мое сопротивление, видимо, добило его. С глухим, полным презрения рыком он с силой отшвырнул меня от себя.

Я отлетела, с оглушительным грохотом рухнула прямо на новогоднюю елку. Хруст ломающихся веток, звон бьющихся шаров, треск гирлянд, шипение опрокинутых свечей — все это слилось в оглушительную какофонию, символизирующую конец всего.

Острая боль пронзила бок, я почувствовала, как елочные иглы впиваются в кожу через тонкую ткань платья, а осколки игрушек врезаются в тело. Я лежала в груде обломков, мишуры и осколков, вся в царапинах, присыпанная хвоей, и не могла дышать от рыданий и унижения. Это был не просто физический крах. Это было разрушение всего, во что я позволяла себе верить.

Сириус стоял над этим хаосом, его фигура казалась гигантской и абсолютно бесчеловечной на фоне мерцающих огней гирлянд. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах не было ничего, кроме ледяного, убийственного презрения. Ни капли сомнения, ни искорки прежней... чего бы то ни было.

— У тебя десять минут, — его голос был тихим, ровным и оттого в тысячу раз более страшным, чем любой крик. Каждое слово вонзалось, как нож. — Съёбывай отсюда. Пока я не убил тебя.

Он развернулся и ушел на балкон, хлопнув дверью с таким финальным звуком, что я вздрогнула всем телом. Я осталась лежать среди осколков нашего праздника, нашего «семейного» ритуала, нашего хрупкого счастья, которое разбилось вдребезги так же легко, как эти стеклянные игрушки. Боль была не только физической. Она была внутри, разрывая душу на части, оставляя после себя лишь выжженную, кровавую пустоту.

Он не поверил. Он выгнал. Вышвырнул, как отработанный материал. И самое ужасное, самое невыносимое — я не понимала, в чем меня обвиняют. Чей еще запах он учуял? Чье прикосновение?

Но сейчас это не имело значения. Имело значение только то, что тот единственный человек, который стал для меня всем, моим светом и моей тьмой, моим спасением и моей погибелью, только что выбросил меня, как использованную, грязную вещь. И от этой мысли, от этой окончательной, бесповоротной потери, внутри все оборвалось, оставив после себя лишь ледяную, оглушающую пустоту и осколки разбитого сердца, которые впивались в душу острее, чем еловые иголки и стекло в кожу. Я лежала и не могла пошевелиться, парализованная горем, таким всепоглощающим, что, казалось, оно вот-вот сотрет меня с лица земли.

Тишина после хлопнувшей двери была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной субстанцией, вязкой и удушающей, как смола.

Действовала на автомате, словно мое сознание отделилось от тела и наблюдало за происходящим со стороны. Старая спортивная сумка, символ жизни, которая была до него. Руки дрожали, пальцы не слушались, были чужими, деревянными. Я открывала ящики комода, выгребала свои вещи, словно спеша покинуть место преступления. Простые хлопковые футболки, потертые джинсы, бесформенные свитера. Все, что было куплено до него. Все, что пахло мной, Агатой, а не им, не его дорогим мылом, не его диким, волчьим ароматом, который я так успела полюбить. Шелк, кружева, дорогие ткани. Из того что он купил я не взяла ничего. Прикоснуться к этому было бы пыткой, напоминанием о том, кем я была для него — вещью, игрушкой, которую можно выбросить.

Надела свои старые ботинки на босу ногу. Кожа была холодной и грубой. Накинула куртку, которая не грела, а лишь символически прикрывала от мира. Подошла к двери и обернулась последний раз, сердце сжимаясь в предсмертной агонии. Он стоял на балконе, не шевелясь, неподвижный, как изваяние. Спина словно гранитный утес, отчужденный и безразличный к моему существованию. Он даже не повернулся. Не бросил последний взгляд. И в этот момент мне показалось, я не просто услышала, а почувствовала физически, как где-то внутри, в самой глубине моей израненной души, с сухим, окончательным треском лопнула последняя, тоненькая ниточка надежды. Теперь внутри была только черная, беззвездная пустота.

Ночь впилась в кожу ледяными зубами, кусая до костей. Снег слепил глаза, превращая мир в мелькающую белую пелену, ветер продувал насквозь, забираясь под одежду и высасывая последние капли тепла.

Я ждала такси, съежившись в комок у подъезда, и понимала, что замерзаю не снаружи, а изнутри. Холод шел из самой глубины моего существа, из той пустоты, что он оставил после себя. Казалось, если я сейчас пошевелюсь, мое тело рассыплется ледяной пылью и развеется в этом колючем зимнем воздухе.