Бесчувственный. Ответишь за все (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat"

В общаге пахло тоской, дезинфекцией и одиночеством. Запах несбывшихся надежд и уставших от жизни людей. Вахтерша, тетя Люда, смотрела на меня мутными, ничего не выражающими глазами.

— Сегодня, ик, ночуй. — Она икнула, и от нее пахло дешевым портвейном. — А завтра — все. На замок. Каникулы.

Я кивнула, как марионетка, не в силах вымолвить слова благодарности, и поплелась по темному, безжизненному коридору, где когда-то бегала на пары с Мирой. Комната была ледяной и пустой, как склеп. Я уронила сумку на пол с глухим стуком, и сама рухнула рядом, на жесткую, холодную кровать. Пружины жалобно заскрипели.

И тут меня накрыло. Не плач, а что-то другое, более страшное и разрушительное. Это были тихие, надрывные, выворачивающие душу наизнанку всхлипы, которые рвались из горла помимо моей воли. Они были полны такой всепоглощающей боли, такой беспросветной тоски, что казалось, вот-вот порвется что-то важное, невосполнимое внутри, какая-то последняя струна, держащая меня в этом мире.

Я обняла подушку, вжалась в нее лицом, пытаясь заглушить звук, но он вырывался наружу. Хриплый, жалкий, животный. Он не поверил. Он выгнал. А ведь я... я уже успела привыкнуть, позволить себе поверить в то, что он — мой дом. Моя крепость. Мое проклятие и мое спасение. И теперь этого дома не было. Не было ничего. Только ледяной ветер за окном и оглушающая тишина в душе.

***

Утро. Я открыла глаза и несколько секунд не понимала, где я. Сознание возвращалось медленно, нехотя, а с ним приходила и память. Она ударила обухом по вискам, по груди, по животу. Пустота внутри была настолько физической, огромной и тяжелой, что я поежилась, пытаясь съежиться, стать меньше, спрятаться от нее. Поднялась с трудом, каждое движение давалось через боль. Все тело ныло, как после избиения, а в боку, на бедре, горели свежие, воспаленные царапины от осколков — шрамы от нашего последнего «праздника».

Я сняла платье. Теперь оно было испорчено, порвано в нескольких местах. Я нашла в сумке почти пустой пузырек с перекисью. Касаясь ран я смотрела, как пенится кровь, и думала, что эта острая, чистая, физическая боль, это хоть что-то. Хоть какое-то ощущение в этой абсолютной душевной пустоте. Она была доказательством, что я еще жива. Пока еще.

Оделась. Джинсы, свитер. Собрала оставшиеся вещи в сумку. И тут рука нащупала пустоту в кармане куртки. Я замерла, сердце пропустив удар. Ключи. Ключей от маминой квартиры не было. Они остались там. В его квартире. На том самом блюдечке в прихожей. В том мире, куда мне теперь дорога закрыта навсегда. Последняя дверь захлопнулась.

Живот скрутило от голода, и тут же, немедленно, как по сигналу, подкатила тошнота. Горло сжалось, во рту появился противный, металлический привкус. Мне было плохо, по-настоящему, физически плохо. Голова кружилась, в глазах темнело, ноги подкашивались. А идти было некуда. Совсем. Я была как щенок, вышвырнутый на улицу в метель.

Я спустилась вниз, держась за перила. Тетя Люда, бледная и злая с похмелья, собирала свои вещи в огромную клетчатую сумку.

— Тетя Люда, — мой голос прозвучал сипло и жалко, — можно я... хотя бы до вечера?

— Нет, — она отрезала резко, не глядя на меня, словно я была пустым местом. — Правила для всех. Я и сама уезжаю. Общагу закрывают. Отопление отключат. Проваливай уже Серова.

Отчаяние, острое, горькое и беспомощное, подкатило к горлу, сдавив его. Я вышла на улицу. Морозный воздух обжег легкие, словно я вдохнула стекло. Я осталась одна. Совсем одна в этом огромном, холодном, безразличном городе.

В панике, дрожащими пальцами, я достала телефон. Пролистала контакты, и каждый имя било по больному месту. Мама... Нет. Не могу ей говорить. Что я скажу? «Меня выгнал парень, с которым я встречалась, и, кажется, я потеряла ключи от квартиры. Сорвись из другого города и побудь с непутевой дочерью»? Мира... После того, как она смотрела на меня с таким отвращением, с таким презрением... Оставался один-единственный номер. Лиза.

Трубка взялась почти сразу, будто она ждала.

— Алло? — ее голос был тихим, усталым, но в нем не было отторжения.

— Лиза... — мой голос сломался, и я сглотнула ком в горле. — Это Агата. Извини, что беспокою... У меня... проблема. Мне негде ночевать.

Пауза. Короткая, но показавшаяся вечностью.

— Приезжай, — просто, без лишних расспросов, сказала она. — Адрес скину. Только не пугайся, я живу не в центре.

***

Ее дом был на самом отшибе, серая, безликая бетонная коробка, один из многих в этом спальном районе. «Муравейник» Для сирот. Для неудачников. Для таких, как мы с ней. Горькое осознание этого сходства сдавило мне горло.

Она открыла дверь. Бледная, худая, с темными кругами под глазами, но в ее взгляде было то, чего я не видела уже давно, — понимание. Без осуждения, без жалости. Просто понимание товарища по несчастью.

— Заходи.

Квартира была крошечной, но в ней чувствовалось некое подобие уюта, попытка сделать из этого казенного помещения дом. Как только дверь закрылась, отсекая меня от враждебного мира, я не сдержалась. Слезы, которые я пыталась сдержать, хлынули сами, тихие, безнадежные, обжигающие. Я прислонилась к стене в тесном коридорчике, сползла по ней и просто дала им течь, не в силах сдержать этих беззвучных, разрывающих душу рыданий.

Лиза не удивилась, не стала задавать глупых вопросов. Она просто подошла и присев обняла меня. Легко, без лишних слов, просто давая понять, что я не одна.

— Тихо, — прошептала она, и ее голос прозвучал как бальзам на израненную душу. — Все будет. Как-нибудь.

Она отвела меня в комнату, усадила на потертый, но чистый диван.

— Бестужев постарался? — спросила она, и в ее голосе не было любопытства, лишь констатация.

Я могла лишь кивнуть, вытирая лицо грязным рукавом свитера, чувствуя себя последним ничтожеством.

— Ублюдки они все, — с горькой, выстраданной прямотой сказала она. — Бранд... он совсем озверел. Ищет меня. Считает, что я теперь его вещь, раз ношу его ребенка. Словно я инкубатор, а не человек. Но арбитры пока на моей стороне.

Она принесла чай, крепкий и горячий. Я сделала маленький, обжигающий глоток, надеясь, что он согреет лед внутри. И тут же, будто по какому-то злому року, живот сдавила знакомая, мучительная судорога. Я бросилась в ее маленький, тесный санузел и отдала обратно все, что было внутри, рыдая и давясь от отвращения к себе и к этой ситуации.

Я стояла, опершись о раковину, трясясь как в лихорадке, глотая воздух. Когда я вышла, бледная и разбитая, Лиза смотрела на меня не с осуждением, а с каким-то странным, пронзительным пониманием на своем исхудавшем лице.

— Тебе плохо? — спросила она без предисловий, ее голос был тихим, но твердым. — Тошнит? С утра особенно?

— Да... — прошептала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Но это нервы... Стресс...

— Агата, — она перебила меня, и в ее глазах не было места для иллюзий. Она вытащила из маленького ящика под раковиной белую пачку и протянула мне.— Сделай тест.

Мир замер, сузился до размеров этой маленькой картонной коробочки в ее руке. Кровь отхлынула от лица, оставив ощущение ледяной маски.

— Нет... — это был не голос, а хриплый выдох. — Не может быть... Этого не может быть...

— Со мной тоже «не могло быть», — горько, без тени улыбки усмехнулась она. — Сделай. Чтобы знать наверняка. Чтобы понимать, с чем имеешь дело.

Я смотрела на маленькую коробочку, как на орудие пытки. Если это…. Это приговор. Но отрицать свое состояние, эту постоянную тошноту, головокружение, дикую усталость, я больше не могла. Это было бы самообманом, а сил на него уже не оставалось.

Я взяла тест из ее рук, и мои пальцы так дрожали, что я едва не уронила его. Как во сне захлопнув за собой дверь. Руки не слушались, движения были резкими, неуклюжими.

Я сделала все, что было написано в инструкции, и положила тест на край раковины, отвернувшись от него. Стояла, уставившись в белый кафель стены, слушая, как бешено, с надрывом колотится сердце, угрожая выпрыгнуть из груди. Три минуты. Они растянулись в вечность, каждую секунду наполненную леденящим душу страхом.