Не в силах больше ждать, я повернулась. Медленно, словно моя шея была из ржавого металла.
На белом пластике, ярко, недвусмысленно, не оставляя ни малейшей лазейки для надежды, горели две красные полоски.
Язык прилип к небу, пересохшему и шершавому. В ушах зазвенела абсолютная, оглушающая тишина, будто весь мир замер в ожидании моего конца. Ноги подкосились, лишились костей и воли, и я медленно, как в кошмарном замедленном повторе, сползла по холодной, бездушной кафельной стене на пол. Сидела, обхватив колени, вжавшись в угол, и не могла пошевелиться. Не могла думать. Не могла чувствовать ничего, кроме всепоглощающего, леденящего душу, первобытного ужаса, который сжимал внутренности в тугой, болезненный комок.
Две полоски.
Этого не могло быть правдой. Мы не можем быть истинными… Нет. Боже мой. Нет… Но другого варианта просто нет. Ребенка может подарить только истинная. Это знают все. Но он не говорил мне этого. Никогда. А теперь он ненавидит меня.
Я носила в себе часть того, кто меня ненавидит. Кто всего несколько часов назад вышвырнул меня, как мусор, назвав шлюхой. Ребенка, которого он никогда не захочет, которого он, возможно, возненавидит так же, как сейчас ненавидит меня. Ребенка, обреченного на ту же боль одиночества, те же вопросы без ответов, ту же проклятую судьбу ребенка-найденыша, что и я. Он останется один, в доме малютки если мне не хватит сил его родить. Мать уже старая и ей не дадут его на воспитание и… Она сама не возьмет. Она не любит оборотней.
И самое страшное, самое невыносимое и предательское — где-то в самой глубине, под всеми слоями страха, отчаяния и ужаса, шевельнулось что-то теплое, мягкое и до жути чужеродное. Что-то, что уже не принадлежало только мне, что-то, что уже тянулось к этому крошечному, нежеланному, обреченному существу внутри меня. И от этого осознания, от этой душевной измены самой себе, боль становилась в тысячу раз острее, разрывая меня на части, не оставляя ни одного живого места в моей истерзанной душе. Я была в ловушке. И выбраться из нее было невозможно. Не было сил. Не было надежды. Не было ничего. Только эти две роковые полоски и всесокрушающая тьма.
Конец первой части
Тишина.
Она была первой, что ударила по нему, едва он переступил порог. Не та, привычная, стерильная тишина его логова, а другая — густая, звенящая, пустая. Он замер у двери, вглядываясь в полумрак гостиной. Инстинкт, острый и безошибочный, уже знал правду, еще до того, как разум осмелился ее сформулировать.
Ее не было.
Он медленно прошел внутрь, его шаги отдавались гулко в этой новой, чужой тишине. И тогда его накрыло волной. Волной ее запаха.
Он был повсюду. Сладкий, как спелые персики, свежий, как первый снег, с той самой горьковатой ноткой, что сводила с ума его зверя. Но теперь этот запах был иным. Искаженным. Оскверненным.
Еле уловимый, но отчетливый для его чуткого обоняния — запах ее крови. Засохшие капельки на осколках стекла, где она упала. Этот запах заставлял его внутреннего волка рваться на волю, рычать от боли и бессильной ярости, царапать изнутри, требуя мести за свою раненую самку.
Но это была не единственная перемена. Ее собственный, уникальный аромат был грязным. Пропитанным скверной.
Изменой.
Она пахла так ярко, так откровенно, что он не мог не заметить, даже если бы пытался. Пахла вся, каждая клеточка, каждая пора ее кожи. Словно ее с головы до пят облизали, пометили, заявили права. Чужие запахи, чужие прикосновения, въевшиеся в саму ее суть, в тот самый аромат, что он считал своей собственностью, своей территорией.
Разорвать бы ее на части. И эту мразь, что посмела прикоснуться.
Она что-то лепетала, защищаясь, про наследника Медведей? Да, она пахла и им, этим выродком Брандом. Его звериная, похотливая вонь витала вокруг, особенно у входа. Но это был не единственный запах. Было еще что-то. Другой. Слабый, но навязчивый.
Двоим дала? Сука.
Как же он ненавидел ее в этот момент. Ненавидел до физической тошноты, до бешеного биения крови в висках. Ненавидел эту квартиру, что он, как последний идиот, позволил ей украсить. Эти гирлянды, эти погасшие свечи, этот запах мандаринов и хвои. Поиграть в семью ему захотелось. Влюбленный жалкий щенок.
Не-е-ет. Нихуя. Такого больше не будет. Этот аттракцион не для него. Хватит.
А ведь он ей поверил. На мгновение, в самый пик своей ярости, когда он чувствовал на ее коже следы другого, в его черствую, перемороженную душу закрался червь сомнения. Он увидел в ее глазах не вину, а ужас. И поверил. На какую-то долю секунды. И эта доля секунды сейчас жгла его изнутра сильнее, чем любая ложь.
Она, сука, душу ему вытряхнула. Все нутро выпотрошила своими тонкими, хрупкими ручонками.
Она не ударила кулаком. Не плюнула в лицо. Она сделала хуже. Она заставила его почувствовать. Заставила его, Сириуса Бестужева, Альфу Северного клана, испытать что-то, кроме холодного гнева и презрения. Она впустила себя внутрь, а потом взяла и вышвырнула его сердце, растоптав его вместе с елочными игрушками.
Изощренная месть. Она была бы достойным противником. Ударила в самое больное место.
Он тяжело рухнул на диван, смотря на накрытый стол. Еда остыла. Свечи опрокинуты. И нахуя было так стараться? Показать ему, выросшему в мире интриг и крови, что такое «семья»? Вывернуть ему душу наизнанку, чтобы потом посмеяться?
Его взгляд, блуждающий по хаосу, наткнулся на одинокий предмет, лежащий среди битого стекла и мишуры. Маленькая черная коробочка. Ее подарок. Она выделялась ярким, инородным пятном на фоне разрухи.
И тут его, как обухом, ошпарила простая мысль. А ведь он ей подарок не купил.
Почему-то эта мысль причинила тупую, ноющую боль, совершенно отличную от острой, режущей ярости. Не купил. Он, для которого не составляло труда скупить пол-бутика, не потрудился выбрать для нее что-то.
Может, ей денег не хватало? Нет. Она их никогда не просила. Ни копейки. Она вообще нихера у него сама не просила. Ни одежды, которую он ей навязывал, ни украшений, ни внимания. Ей словно было не нужно. Ничего от него не нужно.
И он ей был не нужен.
Эта мысль была горше самой лютой ненависти.
Он тяжело поднялся и прошел по хрустящим осколкам цветных шаров к коробочке. Поднял ее. Картон был шершавым под его пальцами. Он резко, почти яростно, сорвал упаковку.
Сука.
Мелкая сука.
Даже тут она умудрилась залезть в душу.
Он тяжело сглотнул, смотря на то, что лежало на бархатном ложе. Маленький серебряный брелок. Северная сова. Искусно выполненная, с глазами из темно-синих сапфиров, которые мерцали в полумраке таинственным, почти живым огнем.
И в этот момент боль достигла такого накала, что он едва не застонал. Это был не просто подарок. Это был удар. Точно рассчитанный и попавший точно в цель.
Это какой сукой нужно быть, чтобы так изощренно сделать больно?
Подарить такой подарок и разбить сердце...
Он посмотрел вниз. В отражении на острых осколках стекла у его ног он увидел лишь собственное бледное, искаженное гримасой невыносимой боли лицо и горящие диким, безумным огнем глаза.
Северная сова.
Единственная среди всех птиц, кто видит синий цвет. Глаза самца имели глубокий, как ночное небо, синий цвет. А у самки — голубые, как лед на рассвете. Самцы не могли различать цвета. Но самка видела. Она всегда видела только два глаза в этом мире — глаза своей пары. Ведь эти птицы верны только одному партнеру на всю жизнь. И самка следует за своим самцом сквозь самые суровые метели и ветра, сквозь полярную ночь, никогда не сворачивая с пути.
Она знала. Она, черт возьми, знала об этом! Она вложила в этот кусок металла весь тот бред о верности, о единении, о той самой любви, в которую он, как последний дурак, начал верить. Она взяла его собственное, животное начало, его сущность вожака, требующего абсолютной преданности, и плюнула на нее. Она подарила ему символ вечной верности, сама будучи покрыта запахом чужаков.
