Дом ведьмы в наследство (СИ) - Лебедева Жанна

— В шкафу лестница на второй этаж.

И снова попробовала провернуть ключ.

— Думаешь, там что-то ценное найдется? Дай-ка я… — Медведица мягко отстранила Настю и налегла на ключ. — Помягче надо. Вот этак.

Механизм пронзительно щелкнул. Дверь отворилась. Луч фонарика прорвал залежалую тьму, выдрал из бурого мрака деревянные ступени в паутинных кружевах, в невесомой бархатной пыли.

— Умеешь ты с ключами обращаться, — похвалила медведицу Настя.

— Так ведь ключницей всю жизнь, считай, проработала, — отшутилась та. Затем они обе чихнули хором. — Тут помыть бы, прежде чем лезть.

— Успеется.

Насте не терпелось попасть в мансарду. Поглядеть поскорее — что там? И понять, что должна там увидеть, узнать или сделать Настасья Петровна.

Медведица остановилась вдруг, тронула за рукав.

Настя обернулась.

— Что такое?

— Боязно, Анастасьюшка… Боязно что-то…

— Настасья Петровна, милая, — Настя обняла медведицу за деревянную шею, — знаю, что боязно. Самой как-то жутковато, но эту записку барыня твоя наверняка оставила. Не просто так. Дело важное, я чувствую. Мы должны дойти до конца.

И она пошла вверх по скрипучим ступенькам.

Лестница совершила виток, пронизала потолок квадратным люком, огороженным лакированными перилами. В открывшемся за ними помещении царила темнота. Ни единого намека на свет, хоть за окном, когда они с Настасьей Петровной открыли шкаф, было не настолько непроглядно.

Окон нет.

Настя провела лучом фонарика по стенам. Снова все в газетах. Оклеено в несколько слоев. Потолок углом. Перегородка с дверью. Балкон должен быть там, за ней…

Первый шаг на белесый от пыли пол. На крашеной доске остается темный след подошвы.

— Апчхи! — Настя уткнулась носом в рукав, зажмурилась, сглотнула, чтобы погасить вспыхнувшее в горле жжение. — Настасья Петровна? Смотри!

Медведица встала рядом. Принялась озираться по сторонам. Взгляд ее маленьких глазок придирчиво обшаривал стены. Наконец она сдалась:

— На что смотреть-то? Тут и нет ничего.

— Должно быть. — Настя всучила медведице фонарь и подошла к ближайшей стене. Ковырнула загнувшийся край газеты. Потянула. Сорвала с внутренней доски бумажную корочку в желтом клейстере. Мелькнула в свете тонкого луча часть узорчатой росписи. — Есть тут что-то. И мы сейчас выясним, что это.

Она вспомнила про магию, к которой до сих пор окончательно не привыкла — процесс пошел быстрее. Вскоре ошметки рваных газет горкой возвысились над полом, а со стен глянули изображения, заплетенные в узорную вязь. Стиль напоминал тот, что был в расписной комнате — лубочно-сказочный.

Настя забрала у притихшей медведицы фонарь, стала водить лучом по рисункам, подробно разглядывая каждый.

Вот девочка в какой-то избе прядет у лучины. Рядом шитье лежит. На столе — недоструганная деревянная ложка. Под лавкой — корзина недоплетенная. Возле корзины деревянная игрушка-лошадка, раскрашенная наполовину, и маленькая кукла.

Вот девочка уже не в доме, а в лесу. Мрачные еловые лапы тянутся к ней со всех сторон, блестят из-под кустов глаза диких зверей. Мчатся по небу облака — цветные всадники. Ветер рвет листья с редких чахлых рябинок.

Вот перед девочкой изба на курьих ногах стоит-возвышается. Бросает длинную тень. С частокола глядят черепа, скалят зубы, глазницами светят. И сама колдунья уже тут как тут — улыбается, в одной руке помело, другой о ступу оперлась.

Вот девочка уже в избе. А там чего только нет. И банки, и склянки, и травки разные пучками, книги всякие волшебные-колдовские, и звери чудные, и магия. Даже на рисунке понятно!

А потом девочка уходит от Бабы-Яги и несет в ладонях свет плотным шаром…

— Ого! — только и смогла выдохнуть Настя.

Обернулась на Настасью Петровну и поняла, что та стоит, завороженная, и глаза ее белым сиянием исходят.

— Вспоминаю, — говорит. — Вспоминаю кой-чего, Анастасьюшка!

Настя тоже вспомнила. Уж больно знакомым сюжет про ту девочку показался. Она решила поделиться наблюдением:

— Все эти рисунки на сказку похожи… — Тут в голове у нее сложилось одно с другим. — Точно! Про Василису… Сказка про Василису Прекрасную! Там ее еще мачеха с сестрами в лес к Бабе-Яге за огнем послали… Что-то такое…

— Похоже, но не совсем, — разъяснила Настасья Петровна. — Моя-то Василиса настоящая. Не сказочная. И история ее настоящая. Вспомнила я историю, Анастасьюшка.

Настя воодушевилась:

— Так рассказывай скорее, не томи.

И медведица поведала.

Жила-была давным-давно одна девочка. Во всяком ручном труде талантливая. За что ни возьмется — все у нее в руках спорится. Возьмет пряжу, кружево сплетет красоты неземной. Ножик возьмет — зверей всяких диковинных навырезает из коряжин мелюзге соседской на радость. Глину с реки принесет — свистулек и горшков налепит, да и распишет еще потом. А если надо, то и починит все — хоть забор, хоть крышу. Одна беда — умерла у девочки мать. Мачеха появилась со своими дочерями. Ссорились они первое время с Василисой, все ужиться не могли, чужие да плохо знакомые. Один раз сидели за рукоделием в ночи, повздорили так, что жарко стало. Открыли окно, ветер последнее пламя на лучинах и задул. Злой то был ветер, черный — по всей деревне пламя сгубил, так что тьма непроглядная пала. Надо кому-то за новым огнем идти — Василису и выбрали. Пошла она через леса, через топи, через ночь. Сутки шла. День встретила, солнце проводила, снова во мрак окунулась. Пришла наконец к избушке на курьих ногах, в которой ведьма жила. Попросила огня, но ведьма так просто не дала — велела сей ценный дар отработать. Согласилась Василиса, и, как всегда, у нее работа заспорилась. Увидала это ведьма, изумилась, какая пришла к ней помощница талантливая, взяла ее к себе в ученицы и колдовству обучила. «Зачем мне магия?» — Василиса как-то спросила, на что получила ответ: «Чтобы красоту творить тебе никто не мешал. Чтобы всегда были у тебя и свет, и силы, и время на дела твои. Чтобы всего тебе хватало»… А потом Василиса домой вернулась и сестер своих тоже магии обучила — поделилась с ними заветной силою.

И стали они жить поживать, три колдуньи, со своею кому матерью, кому мачехой. Жили дружно, никого не обижали, всем помогали. Василиса, вспомнив ведьмино обучение, волшебный дом им всем выстроила. Мог дом с места на место, если надо, переходить. Когда старая мать-мачеха умерла, переехали сестры-колдуньи в город, обосновались там. Потом одна из них, Варвара Маровна, в Сибирь уехала — уж больно тишину да глушь любила. Другая, Яна, сорвалась в столицу, так как обожала роскошь, блеск двора, развлечения и балы. Осталась Василиса одна, но не загрустила, зачаровала свои краски и кисти и стала волшебные картины рисовать, что могли двери в иные места открывать. Через них сестры и виделись.

Но потом случилась с Василисой неприятность. Приглянулась она одному купцу-соседу. Захотел он на красивой да гордой деве жениться. Отказала ему Василиса, не до того ей было — столько еще сотворить красоты надо! Некогда на шуры-муры отвлекаться, да и не особо, надо отметить, хочется. Объясняла она это настойчивому поклоннику, втолковывала — а ему что в лоб, что по лбу, знай свое талдычит: «Жениться хочу!» Надоел хуже горькой редьки.

И кисть одну волшебную украл.

Василиса осерчала от такой наглости, дом под мороком спрятала. Никакого больше общения!

А купец тот негодный учеником колдуна оказался. Не слишком прилежным, но настырным. Прознал он секрет волшебных картин, из одного места в другое переносящих, нарисовал с помощью краденой кисти окошко Василисиного дома, чтоб пробраться в него тайком и несговорчивую деву обидеть.

Пробрался.

Василиса его уже ждала. Устроила вору головомойку, а потом с позором обратно в портал его выкинула. Не по нраву ей пришлось, что из чужого дома в ее собственный без разрешения пройти теперь можно. Делать нечего — отправилась она в дом к вредному купцу, чтобы на картину его чары наложить. Чтобы пустил, схитрить пришлось, объявить, что мириться пожаловала. А как пустили — быстро-наскоро колдовать-ворожить над злополучной картиною.