Дом ведьмы в наследство (СИ) - Лебедева Жанна

Понял «жених», что его облапошили, разозлился и сотворил черное проклятье, в которое вложил всю свою магическую силу и лютую ненависть. Швырнулся он этим проклятьем в картину. Сдержало его по ту сторону Василисино волшебство, но часть черноты все же в дом ее просочилась. И отравила стену, окно и саму хозяйку. Стало магическую силу из дома тянуть. Стремительно высасывать, выпивать все волшебство.

Ослабела Василиса, ощутила, что не может с проклятьем злым справиться. Тогда она силу всю колдовскую вокруг заглушила. Усыпила дом и жильцов его чудесных. Нарисовала картину с девушкой, на себя похожей, и сказала: «Родится скоро (для ведьмы сто лет — не срок) девочка, на меня похожая, и сила моя вся в нее перейдет, не разрушится, не развеется, проклятью черному, как тело мое, не поддастся».

Сказала так и во тьме исчезла.

— … Она меня последней усыпила, когда магический генератор уже погашен был, — шмыгнула носом расстроенная воспоминаниями Настасья Петровна. — Помню сквозь сон, как она сестрицу свою, Янушку, за домом пустым присмотреть просила и еще наказывала наследницу дожидаться. Вот Янушка и дождалась.

— А что же с самой Василисой стало? — разволновалась Настя. — Жива ли она?

— Ох, не ведаю, — всплакнула медведица, утерла глаза лапой.

Да уж! Неприятная ситуация. И все так непонятно. Стала Настя, выходит, наследницей чужой колдовской силы. Здорово, конечно, но что же с первой хозяйкой? Вдруг ей помощь нужна, а тут неизвестно даже как найти ее…

Настя призадумалась:

— Эх, с Яной Маровной бы поговорить на этот счет… А то непонятно все как-то. Как выводить теперь эту тьму заоконную. Она дому здорово мешает, хоть и злая сила в ней явно поубавилась… А еще вдруг барыню твою выручить как-то можно?

Медведица согласилась, посмотрела с надеждой:

— Я бы и сама с удовольствием с Янушкой повидалась. Она головастая. Пусть ветреная порой — но умная!

— Постой-ка! — Настю вдруг осенило. — Она ведь в картину ушла, так? А я туда войти не смогла. Только это наяву было. Но, быть может, та картина тоже лишь через сны открывается? По крайней мере, посторонним людям, вроде меня?

— Не посторонняя ты, — ласково произнесла медведица.

Настя пояснила:

— Это я фигурально. Но суть не в том. Я сейчас лягу спать и попробую во время сна пробраться в картину с березами. Вдруг найду Яну Маровну? Очень надеюсь, что найду…

Она еще раз осмотрела разрисованные стены. Их тоже придется реставрировать. Все эти прекрасные рисунки…

Из помещения с росписью за перегородку вела небольшая дверца. Она оказалась незапертой. Раз уж выдался случай, нужно было выяснить, что за ней.

Фонарь осветил короткий коридорчик и расходящиеся от него по сторонам две комнатки без дверей. Обе были заставлены старой, потемневшей от времени мебелью. Тут нашелся и туалетный столик-трюмо с мутным зеркалом, и старинный секретер красного дерева. Его ноги, исполненные в виде грифонов, смотрелись впечатляюще. Были еще какие-то шкафчики, стеллажи с книгами, этажерки и кресла. Красивый стул с обивкой из потертого бархата, сундук, окованный позеленевшей медью, корзины, шкатулки, восхитительные, хоть и поношенные, шляпы и стопка пухлых чемоданов.

И сервант, в котором стояли несколько запылившихся бутылок рома, лежал высохший пальмовый лист, рядом с ним павлинье (или еще чье-то) яркое перо и два кокосовых ореха.

Следы чьей-то красивой, но — увы — оставшейся в прошлом веселой жизни.

Настя подошла к следующей двери, ведущей за перегородку в конце коридорчика. Перегородка отделяла последнюю часть чердака.

Подергала ручку. Попробовала подобрать ключ. Нужного в связке не оказалось.

Интересно, это последняя тайная дверь в этом доме или нет?

Глава 10

Ведьмы

Настя и Настасья Петровна сидели на кухне почти до полуночи.

Привычно пили чай.

Настроение было такое взвинченное, что хотелось непременно из самовара, поэтому аромат по дому разносился особый, смолистый, с дымно-еловым привкусом. Топили на шишках. Вприкуску шли курабьешки с вишневой начинкой и тростниковый коричневый сахар. И варенье, которое дала на днях тетя Нина. Очень вкусное! Сваренное из медовой золотистой тыквы с добавлением апельсиновых долек, цельных, вместе с цедрой. Вкус и вид аппетитных, полупрозрачных, как драгоценный янтарь, кусочков ассоциировался отчего-то с ананасом…

Настя нервничала, и чай, самоварный, с мелиссой и мятой, призван был успокоить нервы перед судьбоносной встречей. Медведица тоже успокаивала. Словами.

— Ну чего ты, Анастасьюшка, так волнуешься? С Янушкой ты и прежде говорила. Ничего такого ведь.

— А если я не найду ее? Если сон нужный не пойдет? Если не хочет Яна Маровна видеться — не просто так ведь в картину ушла?

Медведица улыбнулась ласково, так что острые зубы блеснули, хищница все же.

— Как будет, так и будет. Все равно попробовать стоит. Есть у тебя право такое — о самой себе истину знать. Да и дом лечить надо, а кто, кроме Янушки, лучше на этот счет подскажет? Она последняя тут живала-бывала, ей одной и ведомо. Встретишь ее — всю правду узнаешь.

— Так зачем же она ушла тогда? — спорила Настя. — Не просто так ушла. Была причина у нее. И подарки свои она мне лично не отдавала. Оставляла, чтобы я их заметила и нашла, а сама появиться — ни-ни.

Настасья Петровна пожала плечами. Повторила:

— Вот встретишь ее и все узнаешь…

Решительно допив чай, Настя сполоснула чашку, после чего дошла до ванной — почистить зубы и принять душ перед сном. Хотела набрать воды и поотмокать немного, но тут же остановила себя, пристыдив: «Зачем время тянешь? Идти в картину в любом случае придется, так чего откладывать?»

И то верно…

Сон пришел не сразу.

Сначала за дело взялись ночные звуки. Они отвлекали, будили, казались оглушительными. Тиканье часов звучало, как набат. Машины за окном пронеслись одна за другой. Кто-то прошел под форточкой, громко разговаривая по телефону. Потом все вроде бы стихло, и тогда навстречу очевидным звукам пришли звуки неочевидные. Такие, которых и слышно-то не должно быть…

Шум локомотива, несущегося через тьму по железной дороге, находящейся за несколько километров от Болотной улицы. Монотонный перестук колес и тоскливый зов паровозного гудка в ночи.

Шелест листьев, всегда неслышный, а тут вдруг вычленившийся из тишины.

Бархатный шумок мягких крыльев пролетевшей мимо открытой форточки летучей мыши.

Мирное дыхание животных.

Стук сердца.

Вдох-выдох…

И сон наконец пришел.

Настя окунулась в его шелковистую темную синеву, освещенную гирляндами бабочек. Пустота больше не напрягала — Настя знала, что так положено. Сейчас она должна действовать одна.

Картина в кабинете встретила непривычной яркостью. Тусклая в реальности полянка с березками теперь переливалась сочными красками. Изумруден и малахитов был луг. Березы сверкали белизной, и черные полоски на них были вычерчены с особой четкостью. Небо отчаянно голубело. Стелились по нему многослойные облака. Листва искрилась россыпями крошечных капель, осевшими после дождя, что уже прошел.

Настя скользнула в картину.

Трава под ногами мягко спружинила. Запахи напомнили лето из детства. Сырость, свежесть, зелень, ветер, мед…

Уходила за березы тонкая тропа и стекала куда-то за склон холма.

Настя пошла по ней, наслаждаясь простором. В этой картине он ощущался особенно реально. В небе, в самом зените, носились скоростные стрижи. Стрекотали кузнечики. Далеко мычали коровы — их даже видно не было.

За гребнем начинался длинный спуск в долину, поросшую молодыми деревцами. Нарядные елочки, кружевные дубки, легкие кустики черемухи и бузины обрамляли путь. Серебристыми полушариями лежал ивняк. Южно выглядели зонтики акаций.

Тропинка привела к ручью, который пришлось пересечь, прыгая с камня на камень.

За ручьем деревья стали выше, постепенно сгрудились в почти непроходимый лес. Молодые растения сменились старыми. Зеленая кислица и черничник — подушками лилового и дымчатого ягеля.