Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Три Магистра работали по людям. Аэромант опустил на воронки давление. Ничего не взорвалось: землю, пулемёты и людей одним движением вдавило вниз. Станины сплющило, каски врезались в плечи, рёбра ломались внутрь; кровь выплеснулась через рот и уши. Когда давление отпустило, несколько человек ещё вяло подёргивались, но встать не смог ни один.

Криомант пустил холод через воду в земле. Грязь мгновенно превратилась в прозрачный лёд, прихватив сапоги, шинели и лежавшие на дне тела. Кожа на лицах и руках пошла трещинами. Когда через несколько минут санитар потянул первого ещё живого за плечи, верхняя половина тела подалась, а нижняя осталась вмерзшей в воронку.

Геомант поднял весь участок на ребро. Люди, пулемёты и ящики с патронами посыпались к основанию вставшего пласта, после чего земля легла обратно, накрыв их собой. От пятидесяти шагов обороны остался низкий продолговатый бугор, из которого торчали стволы винтовок и руки.

Варлам считал не вспышки, а минуты, необходимые его бойцам, чтобы убрать погибших и снова занять опустевшие позиции. После третьего удара делать это стало некому, и участок бросили.

Саратов держался благодаря одному: подряд так бить не мог никто. Отработавшего Магистра уводили в тыл, и сидел он там долго, ни с кем не разговаривая. За час трое ударили около пятнадцати раз, и на них пришлась половина всех саратовских потерь.

В дело он вступил позже, чем хотелось.

Яд Веноманта на ранге Мастера смертелен даже в малых дозах. Вдохнувший падает на третьем шаге и выхаркивает лёгкие, капля на коже прожигает её насквозь, и ни выучка, ни бронежилет от этого не спасают.

Отец на его месте выждал бы: подготовил бы низину и дал противнику самому в неё войти. Варлам ушёл с командного пункта сам. Он прошёл по складке двести метров вперёд, миновал собственные пулемёты и лёг в бурьян у промоины, откуда просматривалась ложбина. По ней царицынцы вытягивались на очередной рывок.

Первую роту он накрыл в половине восьмого. Передние осели на тридцатом шаге, задние пробежали немного дальше и повалились кто где, двое выбрались наверх и катались по земле, сдирая с себя экипировку. Через полминуты внизу никто не шевелился, и ни один саратовский пулемёт по ложбине не работал.

Нашли его быстро. По бурьяну прошлись миномёты, следом с той стороны ударил маг, и над промоиной встала стена горячего воздуха. Варлам ускользнул, обратившись зелёным дымом, и залёг в воронке, откуда положил вторую роту, шедшую тем же путём.

Тогда за ним пошёл один из царицынских магов, прикрываясь щитом и атакуя издали. По тому стреляли со всех стволов, пули рикошетили о барьер, но он не пригибался. На сорока шагах Варлам отравил саму почву на пути врага. Оппонент прошёл ещё два шага, упал на колени и завалился набок, недоумённо глядя на своего убийцу.

Магов, прикрывавших атаку, он оставил напоследок: с пехотой могли справиться и пулемёты, а вот щиты снимать было некому. Троих он убрал за двадцать минут, безрассудно расходуя запасы Эссенции, получив шальным осколком под рёбра. Барьеры в этих местах гасли, а туда сразу переносили огонь. К Магистрам он не совался: те стояли позади, под охраной, и близко подойти не дали бы.

К восьми часам у него оставалось меньше трети резерва, а запасы кристаллов показали дно.

Генерал обратился к нему через амулет связи с просьбой вернуться на командный пункт. Варлам обещал и не пошёл. Назад он двинулся только через четверть часа.

Вскоре стало ясно, что его усилий мало.

Все уничтоженные маги и солдаты не окупили ни разбитых батарей, ни выбитых пулемётных гнёзд. Царицынская пехота, потеряв на склоне четыре роты, добралась наконец до первой линии, и дальше начался бой накоротке, в котором ничего не решают ни маги, ни артиллерия: до врага добираются ползком, забрасывают его гранатами и стреляют в упор. Саратовский центр держался и огрызался, но пятился: одни отделения отходили, другие прикрывали их огнём. Означало это одно: людей в нём осталось меньше, чем нужно, чтобы держать полосу.

Аргамаков увидел это первым.

— Резерв, Ваша Светлость, — генерал отнял бинокль от глаз, а опускать не стал. — Восемь рот во фланг, вон туда, где они втянулись. Сейчас, пока не выправились. Через десять минут вводить будет некуда.

Посмотрев туда, куда показывал генерал, Варлам увидел то же самое: враги глубоко вошли в естественную складку местности и растянулись, оставив голым левый бок, прикрывать который было уже некому.

— Согласен.

Смелости тут не требовалось никакой: достаточно было трезво оценить происходящее.

Аргамаков достал магофон и, вызвав Саратов, доложил коротко: положение, потери, предложение, срок. Отец слушал, не перебивая.

Спрашивать было не обязательно: право решать на месте князь отдал им обоим три дня назад. Генерал вызвал Саратов всё равно. Годы службы при Александре Поликарповиче научили его простому: решённое без него потом всё равно пересматривают.

— Погодите, — в трубке было слышно, как отец придвинул к себе что-то бумажное. — Не спешите. Посмотрим, как повернётся.

Генерал изложил всё во второй раз, другими словами и подробнее, так чтобы даже у человека, который не видит картины своими глазами, не осталось сомнений, что действовать нужно быстро и решительно.

— Я вас понял, Пётр Аггеевич. Резерв держать. Это не отказ, просто ещё не время.

Варлам стоял в двух шагах и слушал знакомый ему с детства голос, тихий, ровный и совершенно не злой. Отец не трусил и не глупил, а делал то, что умел лучше всех в Содружестве, ни на минуту не сомневаясь в своей правоте. Всю жизнь он выигрывал у людей, которые торопились. В Палате Правосудия, на переговорах о баржах, в спорах о межах промедление обходилось дешевле ошибки, и это повторялось так неизменно, что перестало быть приёмом и стало чертой характера. Теперь и на поле боя он действовал как в очередном судебном споре: делал привычное и не замечал, что здесь оно не работает.

Человек, умный в одном деле, редко осознаёт, что в других делах всё устроено иначе. Наняв мастера для покраски комнаты, отец теперь стоял у него над плечом и объяснял, как держать кисть.

Артефакт Варлам выхватил сам и высказал то, что считал нужным.

— Отец, послушай. Речь не о том, кто прав. Речь о восьми ротах, которые окажутся бесполезны, потому что через десять минут фланг, по которому они должны ударить, будет закрыт. Резерв нужен сейчас.

О полномочиях он не сказал ничего. Слова отца, которые княжич помнил дословно, легко было бы повторить вслух, только прозвучали бы они как спор о старшинстве, а спорить о старшинстве посреди боя Варлам считал последним делом.

— Я услышал тебя, — отец помолчал. — Держите резерв.

Тем же тоном и с тем же вежливым спокойствием он десять лет отвечал вообще на всё.

Наследник положил трубку и понял, что не удивлён.

Дело было не в том, что отец запретил. Главным оказалось другое: он забыл. Забыл, что сам передал сыну и генералу право решать на месте, и не вспомнил об этом в первую же минуту, когда за собственные слова пришлось платить. Забрал его обратно и даже не заметил…

Именно здесь у Варлама впервые появились основания больше не уступать отцу, и приятного в этом было мало. Что отец бывает неправ, сын знал давно. С Котовом следовало покончить другим способом, причём лет пять назад, а он, не умея решать иначе, год за годом возил в Переславль свидетелей и переписывал прошения. До сегодняшнего дня этот его метод стоил им одних лишь только денег.

— Вводите резерв, Пётр Аггеевич. Во фланг, как вы говорили.

— Но как же… — Аргамаков вскинул брови.

— Под мою ответственность, — скрипнул зубами наследник.

Про себя он отметил только одно: цену отцовской осторожности впервые измеряли не деньгами, а жизнями.

Роты выступили на десять минут позже нужного срока, и потому к четверти девятого царицынская пехота продавила центр и вклинилась в саратовскую линию, разрезав её надвое в той самой складке. Фланга, по которому резерву полагалось ударить, к этому времени не существовало, и роты перебросили, безуспешно пытаясь затыкать бреши.