Попал! В хорошие руки. Лазейка-портал 2 (СИ) - Риш Мартиша

— Разумеется, нет, моя сладкая карамелька.

— Придушу, — сказала она и провела язычком по губе.

Вот же… Ведьма! Знает, насколько соблазнительна и вовсю мучает меня. Нет уж, этой ночью я обязательно наведаюсь к баронессе! Или сойду с ума от жажды!

Глава 5

Дальон

Фарфоровая, белоснежная кожа, синие губы, печать смерти наложена в форме двух узких проколов на шее. Я ошеломленно смотрел на эту прозрачную, поникшую красоту. Ждал, что стану следующим, непременно погибну. Прислушивался к шагам за дверью, к скрипу половиц в коридоре.

Каждый прожитый час казался мне пыткой в ожидании смерти. Затем ведьма легонько вздохнула, будто сорвала со своей груди ту неведомую печать, которую наложил на нее супруг. Резко колыхнулась на окне штора, где-то там, за ней, уже разливается по городу солнце. Но не здесь, в доме Оскара, где вовсю царит ночь, не прорезанная ни единым лучиком света. Кто она теперь, кем стала Светлана, если не умерла?

Дрогнули ресницы на лице, оно стало напоминать лик статуи — тонкий, изящный, неповторимый. Прекрасная царица и та бы позавидовала теперь совершенной ведьминой красоте, подумала бы, что таких женщин не бывает. И была бы права.

Я стою у ложа не в силах сделать шаг назад. Ошейник раба пленит волю, но вовсе не чувства. С каким бы удовольствием я сбежал бы из этого дома, полного слуг, сумрака, ужаса, туда, где светит яркое солнце, где пробивается в окна свет. И как же мне страшно быть здесь! Губы без устали произносят молитву заупокойную, верную. Да только ведьме все нипочем. Не умерла она, но и не жива еще толком.

Упырица сделала еще один вдох. А ну, как оживет, сразу бросится на меня, это верно. Бросится и выпьет до донышка, будет рвать клыками желанное тело. Ведь для того она меня и купила? Или нет? Может, мне все чудится, может быть, белая ведьма и вправду умерла? Слегка дрогнули ее веки, забилась жилка на шее. Светлана, не торопясь, будто бы нехотя, оживает. Ее кожа приобрела розовый цвет, уже больше нет в нем оттенка полыни.

И мне чудовищно страшно! Огонек свечи почти не дает света. Только тени все гуще пляшут на стенах. Мелкий бес, совсем кроха, свесил хвост с полки и задумчиво качает копытцем. Изловить бы его, да только потом раны на моих ладонях никто не оценит. Я же гаремник. Раб умершей госпожи. Ну не могла она ожить, никак не могла и не может!

Стройная ножка немного качнулась. Тонкая щиколотка больше напоминает произведение искусства, чем настоящую женщину. Великие боги! На что я смотрю, чего желаю так остро? Мертвячку? Фу!

И как же мне теперь стыдно за то, что я не смог уберечь Светлану, за то, что я не остановил вампира. До боли хочется броситься вон, поговорить с профессором из академии. Выложить ему как на духу все. Не смогу. Господин запер дверь спальни снаружи, оставил меня со своей женой наедине. И не выйти мне, и не спросить помощи. Только ждать неминуемого — рассвета для всех или смерти своей.

Госпожа очнулась. И пока я дрожал от страха, Светлана собралась, открыла портал и исчезла. Я едва не упал в обморок от того дичайшего ужаса, что объял меня целиком. Казалось, будто бы мир рухнул, раскололся надвое, как спелый орех. Семья упырей властвует над домом, скоро будет испит весь наш город. А потом они доберутся и до моего родного села, изведут всех и там. Должно быть, Оскар поделился бессмертием с супругой из любви к ней, может, из необузданной страсти. Остальных он попросту съест!

Я сполз по стене вниз, подтянул колени к груди, обнял их, и сцепил руки в замок. Целый день я провёл так, словно в тумане. В комнату входили слуги, протирали мебель и натирали полы. Ближе к обеду заглянул управляющий. Гневливый взгляд, вопросительно поднятая вверх бровь, смотрит на меня так, будто бы я перепачкан с ног до головы в самых грязных слухах столицы и все они оказались верны. Наконец встал передо мной, поднял за ухо.

— Только крысы пакостят там, где живут. Иди, умойся, тварь бессловесная.

— Да, как прикажете, господин, — произнес я почти без запинки, да так и застыл. Не могу никуда идти, просто не смею. Хочу выйти на солнце, туда, где безопасно, да не дадут. Комнаты этой мне покинуть нельзя. Я должен ждать своих хозяев именно здесь, в их логове. Точно бокал сока или конфеты в вазе.

— Чья на тебе одежда?

— Это вещи хозяина, Оскара

— Упырь!

— Вы знаете о том, что Оскар упырь? — ахнул я.

— Упырь здесь только один, это ты! — прошипел мне в лицо управляющий и схватил за плечо.

— Вы ошибаетесь.

— Марш в купальню. К возвращению хозяйки ты должен быть чист и свеж.

— Да, господин.

Меня пробрал ледяной пот, одежда мигом намокла. Я обнаружил, что не могу, просто физически не могу сойти с места. Управляющий принял мое замедление за упрямство, толкнул. Я рухнул на пол,

— Выпороть бы тебя, да нельзя. Потому что ты — прихоть хозяйки.

Управляющий с силой поднял меня на ноги, поволок к выходу из покоев. Здесь так людно, и как будто тысяча голосов разом всверливается в мою голову. Холодный и скользкий пол бьет по босым ногам. Мы спускаемся вниз, на первый этаж, за окнами особняка я вижу роскошный сад. И управляющий ведет меня не к центральной двери, а к какому-то другому, узкому выходу. Готов спорить, он предназначен для слуг.

— Нам туда? — я не верю своему счастью. Неужели? Хоть бы я стал теперь садовником, хоть бы получить возможность говорить с кем-то, кто не живет в этом доме.

— А ты думал, я тебя поведу в господские купальни? Жди дальше. А пока марш сюда.

— Куда вы меня тащите? Я не понимаю.

— Уж если человек вором уродился, то так оно и будет. Тащит то часы, украшения, то жен чужих ласкает. Гаремник, тоже мне!

Цветочная клумба, ее видно из дома, живая изгородь, а за ней, скрытая ото всех купальня. Всего несколько кадок с водой, да крохотный пруд. Здесь спокойно и чисто, а еще солнце оттолкнуло от этого места тени и уже ставший привычным туман.

— Как намоешься, ступай в дом! Ясно тебе? Я тебя по саду ловить не стану. Скорей гурфов спущу. Те и найдут, и поймают, и до дома донесут. Если не съедят по дороге. Ясно?

— Предельно.

— Даю полчаса. Изволь выбриться как следует.

— Вы дадите мне соли, чтоб я мог согреть себе хоть немного воды?

— Вот еще. Тратить хозяйское добро на гарем? Не бывать такому! Вот вещи, переоденешься в них. Одежду хозяина собой чтоб больше позорить не смел.

Я увидел на одной из скамеек-тумб серый халат, крохотное полотенце. Рядом с ними — богатство, горшочек с мылом. Кажется, еще недавно, в темнице, да и давным-давно, в нашем селении я и мечтать-то не мог о таком. Я тронул рубашку и вдруг осознал, что руки у меня дрожат, должно быть, от страха. Торопливо растянул воротник, сбросил чужую вещь, потянулся к штанам.

— Эй, Дальон.

Я развернулся на голос. Профессор академии выглянул из кустов. И что прикрывать на себе, непонятно. Так и так не избежать унижения. Наполовину я просто раздет, штаны почти сняты, горло перетянул ошейник раба. О клейме гаремника и говорить нечего. Я унижен весь, целиком и полностью. И я все же прикрыл ладонью самый большой свой стыд — ошейник раба.

— Господин профессор.

— Говори тише. Что происходит, Дальон?

— Я…

— Только не оправдывайся. Лучший ученик курса, да я никогда не поверю, чтоб ты взял чужую вещь. Вас же всех столько раз проверяли, ты всегда возвращал, если хоть что-нибудь «случайно» находил. Да и красть часы, теперь, когда до окончания Академии осталось так мало времени… Так что произошло?

— Оскар, он упырь, — почему-то нелегко было произнести это вслух. Будто бы я лгу, что ли? Будто бы я и вправду пытаюсь оговорить достойного барона.

— У тебя есть доказательства? — преподаватель сморщился. — Да вот, шрам на шее, — я показал то, что выступало вверх от ошейника. Как же давит эта штука на мое горло, — Он укусил меня. То есть, Оскар, его сиятельство.

— Укусил, значит?.. Если все так, то почему ты тогда жив?