Дом на Перепутье (СИ) - Михаль Татьяна

«С ноги в дом к нам вломился, на обед напросился, припёрся, аки император, так ещё и без подарков! А теперь приказы раздаёт! Ну-ка, девочка моя, поставь этого пернатого на место, пока я не сделал это сам! У меня когти так и чешутся!»

Я едва не дёрнулась, чтобы прикрыть уши. Его «мысленный визг» был громче, чем, если бы он орал мне прямо в ухо.

— Конечно, я проведу вас по дому, — прозвучал мой собственный голос, удивительно спокойный.

Я подошла к фениксу, и меня оглушило его присутствие.

Он был как гора, покрытая позолотой и высокомерием.

От него исходило сухое, раскаленное тепло, словно от печки.

Аура у него была мощная и давящая.

Мне дико захотелось съежиться, втянуть голову в плечи, свернуться калачиком где-нибудь в углу за диваном и ждать, пока всё само как-нибудь рассосётся.

И тут он протянул локоть.

Жест средневекового рыцаря или… ну, в общем, кого-то, кто считает себя центром мироздания.

Я осторожно, будто прикасаясь к раскалённому металлу, положила ладонь на его локоть.

Ткань была тёплой.

«О, боги, он предложил руку!» — завопил у меня в голове Батискаф. — « Только не вздумай краснеть! Это не романтично, это геополитично! И пахнет он… пахнет он выдержанным высокомерием в бочках из-под самовлюбленности! Посоветуй ему сменить парфюм, Василисушка, скажи, что у Марты есть отличная сыворотка от заносчивости на основе ромашки, уксуса и крысиного яда!»

— Итак, здесь у нас гостиная, — начала я, игнорируя кота критика, который решил наградить меня головной болью. — Но вы, полагаю, это уже поняли.

Феникс молча кивнул, его взгляд скользнул по интерьеру, который мне вдруг показался слишком скромным для его персоны.

Я повела его дальше, чувствуя себя гидом.

Батискаф шествовал за нами, его хвост был вытянут в струнку, а усы подрагивали от немого возмущения.

— А это наша… кухня, — я распахнула дверь.

Марты не было, видимо, она или с Акакием, или в столовой проверяет, всё ли идеально.

По кухне носились вилки с ложками, начищая сами себя до ослепительного блеска. Запах ванили и корицы был настолько плотным и уютным, что на мгновение даже перебил ауру феникса.

Он лишь приподнял бровь.

«Скажи, что здесь мы готовим не только еду, но и планы мирового господства», — немедленно подал идею Батискаф. — «Пусть знает, что мы люди серьёзные!»

— Здесь готовятся самые вкусные пироги и вообще всё-всё на свете, — сказала я вместо этого.

Феникс ничего не сказал.

В пустынном зале он безучастно понаблюдал, как по барханам перекатывается маленькая песчаная буря.

В подводном зале мы не задержались, видимо, вода не нравится огненному существу.

В лесу феникс остановился, и я подумала, не загорится ли случайно мох под его взглядом.

Но нет, мох стойко держался.

Мы прошли все помещения (кроме моей спальни и Батискафа).

Потом была библиотека.

Он вошёл и замер. Молчание длилось так долго, что я услышала, как в дальнем углу перевернула страницу Эмма.

Она увидела нас и застыла, будто ледяная статуя, лишь глаза её сузились до опасных щелочек.

Феникс медленно прошёлся вдоль стеллажей.

Его пальцы (длинные, идеальные) провели по корешкам, не прикасаясь к ним, на расстоянии сантиметра.

Казалось, он не читал названия, а… слушал шорох веков, шёпот забытых заклинаний, тихий треск пергамента.

Он задержался у раздела «Теория межмировых узлов и их деструктивная и конструктивная роль». В его позе было что-то… оценивающее.

Наконец, он кивнул, один раз и коротко.

Он повернулся ко мне, и в его янтарно-золотых глазах плескалось что-то древнее и печальное.

— Любопытно, — произнёс он тихо, и его голос звучал уже не как удар гонга, а как отдалённый звон похоронного колокола. — Как сильное, живое сердце мира, каким является это место, пустило корни в столь… убогой реальности. Мир, который давно забыл о магии, задыхается в собственной прагматичной серости. Иногда, чтобы спасти жемчужину, раковину приходится разбить. Чтобы дать ростку пробиться, необходимо сжечь старый лес.

У меня в горле пересохло.

Я смотрела на него, и в голове не было ни одной достойной, умной, парирующей фразы.

Только белый ужас и понимание, что этот… красивый ужас в костюме а-ля император всех миров, говорит на полном серьёзе.

А вот у Батискафа слов явно был избыток.

В моём сознании разразился такой поток многослойного, многоэтажного сквернословия, облечённого в изысканные литературные формы, что я физически почувствовала лёгкое головокружение.

Он ругал феникса, его предков, даже стиль в одежде, парфюм и причёску.

Я моргнула, стараясь выдавить из себя хоть что-то.

— Кхм… Э-э-эм… Весьма интересное наблюдение, — выдавила я наконец, чувствуя, что мои слова звучат глупо, как мычание. — Тогда раз мы закончили экскурсию, прошу в столовую… Обед ждёт вс.

Я дождалась, когда он подойдёт.

Феникс снова предложил свой локоть.

Я повела его в столовую.

А Батискаф, идя сзади, продолжал ворчать мне в голову: «Сжечь лес… Да я ему покажу, лес! Пойдёт по такому лесу, что не обрадуется!»

Глава 44

ВАСИЛИСА

Столовая сияла.

Нет, правда, она сияла так, что у меня слезились глаза.

Я попросила Дом помочь встретить феникса достойно. Я намекнула на тему противостояния стихий.

И Дом решил воплотить тему «Огня и Льда», и у него это вышло с размахом.

Мой домик после генеральной уборки и лёгкого обустройства, теперь сам вполне мог материализовать мебель, посуду и всё что угодно для интерьера. Кроме живых существ, конечно.

Итак, с одной стороны стола был лёд. Буквально.

Скатерть была вышита серебряными нитями по белому лёну, а вместо обычной посуды стояли тончайшие конструкции из хрусталя и матового стекла, внутри которых переливались и тихо звенели настоящие снежинки, вечные и не тающие.

Над этой частью висел лёгкий, прохладный туман, пахнущий мятой.

С другой стороны был огонь.

Алый атлас, скатерть цвета расплавленного золота на закате.

Тарелки из тёмной, почти чёрной керамики с прожилками, похожими на трещины в раскалённой лаве.

Столовые приборы из тёмного металла, который на концах плавно переходил в яркое, тёплое золото, будто их только что вынули из горна.

Над этой половиной витал едва уловимый, пряный запах специй.

А в центре этого великолепного противостояния стояла еда.

О, боги, какая это была еда!

Я видела сегодняшние шедевры Марты, оценила, но всё равно, увидев снова, не сдержала улыбку восхищения.

Это не было просто «обедом».

По сути это был наш ответ Чемберлену, то есть фениксу, на тему «А что вы, собственно, понимаете в истинной красоте земного мира?»

Вот прозрачный, как янтарь, бульон в хрустальной чаше на стороне «Льда».

В нём плавали белые грибы-шапочки, тончайшие лепестки какого-то корня, похожие на иней, и одна-единственная жемчужина мацао — она медленно вращалась, выпуская в бульон молочные струйки.

Рядом, на «огненной» стороне на угольках томилось рагу из курицы с ягодами можжевельника и целыми, неочищенными головками чеснока, которые уже стали кремовыми и сладкими внутри.

Запах стоял такой, что у меня засосало под ложечкой от голода, а вовсе не от страха.

Дальше была рыба.

На льду лежала тончайшая, почти сияющая слайсами морская рыба, свёрнутая в розы, с икрой, похожей на чёрный жемчуг, и пеной из цитрусов.

На огне — целый запечённый карп в хрустящей чешуе из картофельных чипсов и золотой фольги, политый соусом на основе гранатового сока и перца, который поблёскивал, как расплавленный рубин.

Были ещё салаты, где хрустящие ледяные грибы соседствовали с тёплыми запечёнными грушами, и крошечные пирожки, которые на одной половине были с морозной брусникой, а на другой — с пылающей острой аджикой.