— Какие у тебя отношения с этим оборотнем, Агата?
Внутри меня всё оборвалось и рухнуло. Я попыталась вырваться, оттолкнуть его, но это было как пытаться сдвинуть скалу. Он даже не дрогнул, лишь сильнее прижал меня, и холод мрамора просочился сквозь тонкую ткань платья прямо в кости.
Я почувствовала себя абсолютно беспомощной, пойманной зверушкой, и от этого в горле встал ком бессильной ярости. Мой собственный голос прозвучал сдавленно и сипло:
— Мы... мы друзья детства. Ничего, кроме этого, нас не связывает. Никогда не связывало.
Он наклонился ещё ближе, его губы коснулись мочки моего уха, громко втягивая запах моих волос и я вздрогнула от этого жуткого, интимного касания. Его шёпот стал ещё тише, ещё опаснее:
— Узнаю, что между вами что-то было... или не дай ваш человеческий бог будет… я ему башку откручу. И тебе, зверушка, мало не покажется.
Его большие горячие ладони проникли под моё платье оглаживая и сжимая бедра. Я чувствовала давление его мощных бедер. Он врезался в меня крепко, прижимая ту часть своего тела которая настойчиво упиралась в мою попу сквозь ткань трусиков. Платье он задрал до талии и сейчас хозяйничал рядом с кромкой моего белья. Нет…
И тогда во мне что-то сорвалось. Страх отступил, смытый внезапной, яростной волной отчаяния. Я выдохнула, и мой шёпот стал резким, шипящим:
— Что тебе от меня надо? Почему ты ко мне прицепился? Чего ты добиваешься?
Он не ответил. Он просто отстранился, тяжело дыша и прикрыв свое лицо рукой, словно зажимая нос. Отступая на пару шагов. Его ледяные глаза медленно, с отвратительным, хищным огнем прошлись по мне — по моему вздёрнутому подбородку, дрожащим рукам, которыми я одергивала платье.
Взгляд был голодным. Он словно облизывал мое тело адским пламенем. Затем он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился, оставив меня одну в ослепительно ярком свете уборной.
Я стояла, прислонившись к раковине, и не могла пошевелиться. Меня било мелкой дрожью, сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял оглушительный звон. Он был не просто опасен. Он был непредсказуем. Он был как ураган, который возникает из ниоткуда, чтобы уничтожить всё на своём пути.
7. Сириус
Воздух все еще был пропитан ею. Сладким, дурманящим, абсолютно человеческим запахом, напоминающим цветущие поля и теплую землю после дождя. Этот чертов парадокс врезался в ноздри Сириуса, заполнял его легкие, лип к коже, сводя с ума.
Он хотел вернуться и закончить начатое. Сломить ее сопротивление, заставить вызов в ее глазах смениться страстью, страхом — чем угодно, лишь бы это было его.
Мужчина с силой провел ладонью по лицу, пытаясь стереть ее прикосновение, ее испуганный взгляд, но он въелся в сетчатку, как ожог.
Эта крошечная, хрупкая человечка осмелилась огрызнуться, шипеть на него, и от этого язвительного шепота по его коже побежали мурашки, а внизу живота снова сжалось тугое, болезненное напряжение.
Агата.
Имя вырвалось само, горькое и чуждое на его языке — слишком мягкое для нее, слишком человеческое. Зверушка. Она была именно загнанной в угол, перепуганной зверушкой.
А этот Владлен… Его пальцы на ее коже, его спокойный, оценивающий взгляд. Рык Сириуса застучал в висках воспоминанием — он едва сдержался, чтобы не проломить тому череп прямо в зале, на глазах у всех этих разряженных гиен. Рука сама сжалась в кулак, костяшки побелели. Владлен осмелился прикоснуться к тому, что принадлежало Сириусу.
Мысль пронеслась раскаленной молнией, неосознанная, первобытная. Сириус отшвырнул ее, заставив себя выдохнуть. Беспорядок. Чистейший, идиотский беспорядок.
Он не понимал, что черт возьми творилось с ним. С тех пор как впервые почувствовал ее запах в той убогой комнатенке, все мозги поплыли. Его зверь рвался к ней, и он с трудом мог его сдержать. Парадокс.
Из полумрака коридора возникла тень — Леон. Лицо каменное, но в глазах читалась настороженность. Он все слышал, чувствовал бурю гнева Сириуса еще до того, как тот сам ее осознал.
— Сириус. Родители ищут тебя. Ищут оба. — Голос Леона был низким, без эмоций, идеально отшлифованная маска послушания. Но Сириус уловил легкий, почти неуловимый упрек: наследник не должен терять самообладание из-за человеческой девки.
Сириус лишь хмыкнул, с силой расправляя плечи. Каждый мускул был напряжен, как струна. Каждый инстинкт требовал крови, требовал вернуться туда, заткнуть ей рот своим поцелуем, заставить замолчать своим телом, заставить признать, чья она.
— Пусть ищут, — бросил он сквозь зубы, проходя мимо. Воздух за его спиной замерз. — Скажи им, что у меня дела.
— Сириус… — В голосе Леона впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее тревогу. — Отец не в духе. Приезд Мори обострил все старые споры. Сейчас не время для…
Сириус резко обернулся. Взгляд, которым он пронзил Леона, заставил того отступить на шаг, инстинктивно опустить голову, обнажив шею — подчинение, но неискреннее, вынужденное.
— ТЫ сказал, не время? — Голос Сириуса прозвучал тихо, шепотом, от которого по спине Леона пробежала дрожь.
Леон замер, не поднимая глаз. Молчание было красноречивее любых слов.
Черт возьми, этот вечер превращался в сущий ад. Собрание, необходимое для поддержания хрупкого перемирия с кланом Мори, было шитым белыми нитками фарсом.
Каждый тост, каждое рукопожатие было отравлено столетиями вражды. Отец с его бесконечными политическими играми. Мать с ее ледяными, расчетливыми советами. И этот ублюдок Бранд, который смотрел на Сириуса так, словно уже отмерил мясо на его костях.
А теперь она. Эта девчонка, это отвлечение, эта язва, которая разъедала его концентрацию. Сириус снова почувствовал ее запах — он преследовал его, как призрак, был на его руках, на одежде. Он сжал виски, пытаясь выбросить его из головы. Бесполезно.
Мысли возвращались к Владлену. К его руке на ее руке. К тому, как он смотрел на нее — не как на слугу, а как на знакомую. Как на свою.
Черная, слепая ярость снова накатила волной, затуманивая зрение красным. Сириус рванулся вперед, не видя пути, просто уходя от давящей роскоши залов, от глаз родителей, от всего этого цирка.
Он оказался в одном из пустых зимних садов. Холодный воздух врезался в легкие, но не принес облегчения. Луна, круглая и беспощадная, освещала замерзшие растения, бросая резкие тени. Здесь ее запах был слабее. Здесь можно было дышать. Но не думать.
“Мы друзья детства. Ничего, кроме этого, нас не связывает.”
Вранье. Это должно быть вранье. Ни один уважающий себя оборотень, особенно из такой семьи, не станет «дружить» с человеком. Это против природы. Против всех их законов.
Если он осмелился…
В памяти всплыло ее лицо. Испуганное, дрожащее, но с искрой вызова. Она не кричала, не рыдала. Она шипела, как дикий котенок. И это свело Сириуса с ума сильнее, чем любая истерика.
Его тело отозвалось на воспоминание резкой, грубой волной желания. Желания не просто обладать, а сломать, подчинить, заставить ту искру погаснуть и разжечь другую: покорности, наслаждения, которое он бы вырвал из нее силой.
Сириус с силой ударил кулаком по мраморной колонне. Боль, острая и чистая, пронзила костяшки. Хорошо. Это было реально. Это отвлекало от воя зверя внутри, требующего вырваться на свободу и найти ее — снова найти, затолкать в машину, увезти подальше от всех этих глаз, запереть, сделать так, чтобы этот удушливый, сводящий с ума запах принадлежал только ему.
Сзади послышались осторожные шаги. Сириус не оборачивался. Он знал, кто это.
— Сириус, — голос отца был тихим, как скольжение лезвия по шелку, но в нем не было ни капли тепла. — Ты устраиваешь сцены. Твоя альфа-аура давит на наших гостей.
Сириус медленно повернулся. Отец стоял в проеме, его темные глаза холодно оценивали сына. В них не было ни гнева, ни разочарования. Лишь расчет. Как всегда.
