Лесной Дозор 4 (СИ) - Вольт Александр

Кое-как вытершись полотенцем, я доковылял до спальни, где рухнул на матрас лицом вниз, даже не добравшись до подушки. Сознание отключилось быстрее, чем я успел закрыть глаза.

Сон обрушился жуткими и рваными образами.

Я стоял посреди темной незнакомой поляны. Ноги по щиколотку утопали в ледяном снегу, ступни обжигало жутким холодом. Я опустил взгляд, с ужасом понимая, что стою абсолютно голый. Кожа покрылась крупными мурашками, мороз впивался тысячей иголок. На мне болталась лишь жалкая тряпка на манер набедренной повязки, подпоясанная куском сыромятной кожи. Прямо как у какого-нибудь Конана-варвара с обложки старой видеокассеты.

Пальцы рук окоченели, я не чувствовал собственных кистей.

Напротив меня, разрывая снег чудовищными когтями, стоял Миша.

Глаза его полыхали кровавым огнем, из пасти лилась густая ядовитая пена. Медведь зарычал так, что завибрировала земля, поднялся на задние лапы и бросился на меня.

Я пытался убежать, но ноги увязли в снежной каше намертво. Я поднял руки, пытаясь защитить горло от сверкающих клыков. Горячее, зловонное дыхание обдало мое лицо. Острые как бритва когти вонзились в мои обнаженные плечи, разрывая кожу. Я закричал, пытаясь оттолкнуть полутонную гору мышц, чувствуя, как хрустят мои собственные кости. Медведь навалился всем весом, вдавливая меня в ледяную могилу.

«Сила Зверя».

У меня не оставалось выбора, пришлось подключить ультимативный навык, чтобы остаться в живых. Саданув Мишу кулаком в район шеи, я заставил его отпрыгнуть назад с хриплым рыком.

Следующие пять минут превратились в настоящее сопротивление человеческого ума со звериной силой и настоящим лютым и яростным зверем. Сцепив зубы, я бил Мишу, ощущая себя настоящим извергом, что избивает друга.

Моральная дилемма, через которую проходили многие герои в книжных романах и фильмах: друг ли тебе тот, кто потерял разум, а напротив стоит оболочка.

И не всяк решается переступить эту черту.

Когда навык стал заканчиваться, Миша кинулся на меня в очередной раз. Я попытался прыгнуть в сторону, но звериная ловкость закончилась. И я видел только как желтые длинные клыки в распахнутой пасти, способной вместить мою голову целиком, летели в район горла.

Я отчаянно забился на постели, ударив коленом о железный каркас кровати, зацепился нервом и от прострелившего «тока» резко распахнул глаза.

Грудь судорожно вздымалась, сердце колотилось в самом горле, а по лбу катился холодный пот.

Ночес сидел в ногах кровати и глядел на меня янтарными плошками, не мигая, нервно дергая хвостом. Видать, я во сне орал в голос.

Полежал я так с полминуты, унимая колотящееся сердце, и понемногу успокоился. Дурной сон дело понятное. Не всякий близкий друг сначала кидается на тебя с пеной у рта, помирает на руках, а затем воскресает и задает вопрос «а шо случилося?». Вот мозг и переваривал всю эту белиберду, как мог.

За окном смотровой комнаты уже начинал сереть рассвет. Я тяжело выдохнул, стирая испарину со лба дрожащей рукой.

Пора было вставать и идти проверять лохматого товарища. И покуда я натягивал штаны, скребся во мне один поганый вопросик. Что я увижу, разгребя тот лапник? Друга своего или красную строку над башкой.

Утро Антона Валерьевича начиналось всегда одинаково. Вода в душе смывала ночной пот, после растираясь махровым полотенцем до красноты. Затем стакан воды и чашка кофе, чей вкус оставлял на языке горечь. И никакой еды.

Завязывая галстук перед зеркалом, Антон Валерьевич наблюдал за собственным лицом. Ни одна мышца на нем не выдавала истинной сути хозяина. Вся его жизнь подчинялась строгому ритму. Пуговицы черного пиджака застегнулись привычной очередностью, сверху вниз, и подошвы туфель застучали по лестничному пролету.

Морозный ветер цеплял открытые участки кожи. Антон Валерьевич шагал по расчищенным гранитным плитам площади, ощущая через подошву каждый неровный стык. Впереди серой подавляющей глыбой нависало монументальное здание Министерства внутренних дел. Ручка портфеля оттягивала левую руку. В вестибюле на него обрушился поток густого тепла, замешанного на запахах обувного крема, влажной шерсти от сырых шинелей и дешевого растворимого кофе.

У рамки металлоискателя пальцы в тонкой черной перчатке выудили прямоугольник пропуска, замок турникета щелкнул, пропуская внутрь. Дежурный прапорщик скользнул по вошедшему взглядом и лениво козырнул. Антон Валерьевич ответил легким наклоном головы. В этом здании трудились сотни людей, и ни один из них не запоминал его в лицо. Стандартный черный пиджак, темный галстук, брюки со стрелками. Ровный нос, тонкие губы, гладко выбритый подбородок с легким раздражением после утренней бритвы. Обычный функционер среднего звена, каких в министерстве десятки. Годы ушли у него на то, чтобы выстроить эту незапоминаемость, и ею он гордился едва ли не больше, чем всем остальным.

Лифт поднял его на четвертый этаж. Войдя в кабинет, Антон Валерьевич повесил пальто, провел ладонями по пиджаку, разглаживая невидимые складки, и опустился в кресло.

Обе ладони легли на столешницу. Стопка утренних сводок сдвинулась на пару миллиметров вправо, пока ее край не встал строго параллельно краю стола. Взгляд зацепился за канцелярский стакан. Синяя ручка торчала под неправильным углом. Пластиковый корпус послушно занял место в общем строю. Антон Валерьевич привык, что везде должен быть идеальный порядок, ведь жизнь обязана течь ровно, предсказуемо и чисто. Всякая аномалия отзывалась в Антоне Валерьевиче раздражением и болью в висках.

Чистота стояла во главе его картины мира. Челюсти сжались до хруста при воспоминании о вчерашнем ресторане. Меню там подавала молодая эльфийка, и от ее одежды тянуло прелой листвой и древесной корой. Сколько они уже живут в империи, и почему от них до сих пор так смердит?

Горький ком желчи встал тогда поперек горла.

Антон Валерьевич терпеть не мог инородцев. Треклятые остроухие и низкорослые бородачи ползали по улицам имперских городов, занимали должности, дышали человеческим воздухом. Империя гнила изнутри, покрываясь струпьями инородчины. Слабые умы в просторных кабинетах обсуждали квоты, торговлю с резервациями и гуманитарные поставки, поощряя болезнь вместо лечения. Империя по праву рождения принадлежала людям. Инородная популяция подлежала полной, тотальной санации. Само это слово нравилось Антону Валерьевичу своей медицинской чистотой.

Он открыл верхнюю папку и повел пером по бумаге. Чернила ложились гладко. Ячейка, к которой он принадлежал, не болтала на трибунах. Она работала в глубокой тени, годами вживаясь в важнейшие артерии государства подобно невидимому паразиту. И она приготовила лекарство.

Время текло незаметно. К исходу пятого листа в суставах указательного и большого пальцев поселилась легкая ломота. Антон Валерьевич отложил ручку и посмотрел на наручные часы. Стрелка отсекла половину одиннадцатого. На корне языка проступил знакомый кисловатый привкус, требующий никотина. Он поднялся, одернул полы пиджака и покинул кабинет.

Внутренний двор министерства встретил его хлестким зимним ветром. Дворик окружали высокие кирпичные стены, глушившие гул столичного транспорта. У дальней стены курили двое следователей, пуская густые клубы пара и дыма. Антон Валерьевич прошел к противоположной урне, соблюдая привычную дистанцию. Толпы он не любил в любом ее размере. Зажигалка чиркнула, опаляя край сигареты. Первая затяжка наполнила легкие дымом, и никотин побежал по крови.

Серый дым таял в морозном воздухе, мешаясь с мелкими снежинками.

Внутренний левый карман пиджака мелко завибрировал. Антон Валерьевич замер. Рабочий аппарат лежал в кабинете на зеленом сукне. Дрожал другой телефон. Дешевая кнопочная трубка, купленная на подставное лицо, чей номер знали пятеро человек на всю Империю. И ни один из этих пятерых не имел права звонить без крайней нужды.

Сигарета упала мимо урны и коротко зашипела на снегу. Рука в черной перчатке нырнула за борт пиджака. На монохромном экране светилась одинокая буква. Звонил его человек из центральной биологической лаборатории Канцелярии. Старший лаборант, сидевший там тише мыши четвертый год.