Лесной Дозор 4 (СИ) - Вольт Александр

Антон Валерьевич нажал зеленую кнопку и поднес трубку к уху.

— Слушаю, — произнес он, тщательно контролируя связки. Голос вышел ровным, с легкой хрипотцой.

— Они узнали быстрее, чем мы планировали.

Глава 5

Я подошел к вывернутому корню, взялся за присыпанные снегом еловые лапы, и потянул колючие ветви на себя, откидывая их в сторону, заглянув затем внутрь земляного лаза.

Ночной кошмар все еще сидел у меня под кожей, и подходил я к берлоге, честно говоря, с холодком между лопаток. Всю дорогу от бункера в голове крутился один и тот же поганый вопрос. Кого я найду под этим корнем: друга или разъяренного зверя в бешенстве.

Первые несколько секунд я щурился и совершенно ничего не видел во мраке берлоги. В груди мгновенно похолодело, а сердце ухнуло куда-то к желудку.

Память ясно держала вчерашнюю картину, в которой Миша оставался здесь. Неужели я плохо завязал узлы и шатун вырвался наружу? Но зачем ему это?

Глаза постепенно привыкли к скудному свету. Зрачки расширились, и из мрака берлоги медленно проступил огромный бурый силуэт. Медведь лежал ровно там, где я его оставил с вечера.

— Миш, ты тут? — спросил я.

Голос мой прозвучал хрипло от долгого молчания на морозе. Я переступил с ноги на ногу, не спеша подаваться вперед. Упаси господь оказаться в тесном пространстве рядом с разъяренной тушей в полтонны весом, задавит и не заметит.

— Угу, — раздалось из глубины сдавленное мычание сквозь путы. — Куда ж мне дефатфа…

Я шумно выдохнул и протиснулся в берлогу, из которой по-прежнему несло медвежьим мускусом. Первым делом я вскинул взгляд над косматой башкой. Надпись горела желтым цветом, не предвещая беды.

Отлегло. Ей-богу отлегло. Я ощутил, как мышцы во всем теле немного расслабились. И ворчит, отметил я про себя с удовольствием. Хворый зверь молчит или рычит, а этот с первого слова язвит про «куда ж мне деваться». Стало быть, в башке у косолапого сейчас мозг, а не кисель.

Я достал охотничий нож, нащупал толстый шнур на морде зверя и аккуратно разрезал синтетическую ткань. Острие скользнуло легко, освобождая стянутые челюсти.

— Ну как ты тут? — спросил я, убирая клинок обратно в ножны.

— Лапы затекли, егерюшка, — проворчал шатун, шумно втягивая воздух освобожденным носом. — Ох как затекли. Мы можем выйти отсель?

Я принялся распутывать узлы на огромных лапах. Окоченевшие на морозе пальцы гнулись плохо, веревка поддавалась неохотно. Приглядевшись, я отметил важную деталь. Синтетический шнур не врезался в плоть до крови, узлы не затянулись мертвой хваткой. Выходило так, что Миша стоически терпел мытарства связывания и лишний раз не пытался дергаться или вырваться. Сидел смирно всю долгую ночь, доверяя моему слову.

От этого осознания под ребрами стало тепло.

Смотав паракорд в моток, я сунул его в карман разгрузки. Два мотка на связывание в лесу, моток на волокушу, моток на ночь. Придется дописать СоВе в заказ.

Мы по очереди выбрались наружу.

Миша вывалился из лаза, встал на все четыре лапы и принялся сладко потягиваться по-собачьи. Он вытянул передние конечности, прогнул лохматую спину дугой и стал глубоко, с наслаждением вдыхать лесную свежесть.

— Ох как хорошо, егерюшка, ты бы знал… — протяжно и довольно промычал зверь. — Как затекли косточки, ох-хо-хо-о-о-о…

Он вытянулся во весь свой исполинский рост, громко хрустя суставами. Звук этот разнесся по тихой поляне, подняв сидевших на ветках птиц. Затем шатун подошел к огромной вековой сосне, поднялся на задние лапы и принялся с остервенением драть кору длинными когтями, точь-в-точь здоровенный домашний кот у любимой деревяшки.

Толстые куски коры полетели на снег с громким треском. Смолистые щепки разлетались во все стороны, оголяя светлую древесину ствола. Я стоял в пяти шагах, смотрел на эту мощь и чувствовал, как по позвоночнику пробегают колкие мурашки. Я живо представил себе собственную грудную клетку на месте этого ствола. Позавчерашняя ночь всплыла в памяти, и в горле снова пересохло. Полосни он меня тогда своими когтями в горячке, и собирали бы егеря по всему лесу.

— Размялся? — спросил я, прогоняя дурные видения.

— Дыа, — довольно ответил косолапый, опускаясь обратно в сугроб.

— Тогда постой, я полечу тебя, — сказал я, стягивая рукавицы и засовывая их за пояс. — Раз зараза не вернулась, лучше оттягивать не стану. Сейчас тебя полечим, чтобы потом не стало внезапно поздно.

Заряд лечилки вернулся ко мне еще на рассвете, я проверил его первым делом, едва продрав глаза. И порядок на ближайшую жизнь выстраивался простой и жесткий, как армейский распорядок. Каждые шесть часов сила восстанавливается, и каждый раз я вливаю ее в косолапого, придавливая заразу. А так как лапка У-ука уже заживала и без моего вмешательства, то и тратить, стало быть, будем ее на косолапого, которому она теперь нужна была как воздух.

Шатун переступил с лапы на лапу. Желтые глаза внимательно посмотрели на мои голые руки.

— Больново будешь делать, егерюшка?

— Ни в коем случае, — ответил я уверенно. — Просто стой смирно.

Я сделал два шага, приблизился к медведю и положил ладони прямо на его широкий лохматый бок. Шерсть под пальцами ощущалась жесткой и ледяной, но от самой кожи исходил плотный живой жар. Я прикрыл глаза.

«Исцеление».

Теплое зеленоватое свечение окутало мои кисти. Плотная энергия полилась сквозь медвежью шкуру, проникая глубоко в мышечные ткани и вены зверя.

Медведь громко сопнул и медленно прикрыл глаза. Огромная туша обмякла, полностью отдаваясь процессу.

— Што енто воно такое, егерюшка? — пророкотал Миша расслабленным, тягучим тоном. — Приятно-то как… Аки в теплый пруд залез и так томно-томно мне, аж спати захотелося.

Свечение погасло. Я отнял руки, ощущая легкую пульсацию в кончиках пальцев, и ласково потрепал шатуна за ухом.

— Никаких спать, Мишаня, — сказал я строго. — Все равно не уснешь, природа твоя шатунная спать не велит. Так что по лесу гулять гуляй, но далеко не забредай. Приходи к моему дому почаще, чтоб я твое состояние контролировал, пока не найдем лекарство от этой проклятой заразы.

Шатун открыл глаза и мотнул тяжелой башкой, соглашаясь.

— Как скажешь, егерюшка. Я ж только тебе одному теперь доверять могу в этом деле. Боле никто не сдюжит мне так помочь.

— Вот и договорились, — я спрятал руки обратно в теплые рукавицы. — А теперь пошли. Надо доску мою найти, которую я вчера где-то в сугроб закинул.

Мы двинулись обратно по вчерашнему следу. Я торил дорогу, а медведь грузно брел позади, оставляя после себя широкую траншею. Вскоре между деревьями показался пологий берег ручья, где мы настигли обезумевшего зверя.

К ручью я вывел нас не случайно, хоть и промолчал об этом. Доска моя лежала в стороне, крюк выходил приличный. Только лучшей проверки для косолапого я выдумать не мог. Захочет пить, попьет, и я увижу все своими глазами. Не захочет, и я узнаю об этом раньше, чем узнает его хворь.

Ледяная вода журчала, перекатываясь по темным камням. Миша спокойно подошел к самой кромке, опустил морду и принялся жадно лакать воду. Вода капала с его губ обратно в ручей.

Я смотрел на пьющего медведя и на душе становилось спокойнее. Двое суток назад он корчился здесь от жажды и рвал когтями землю, не в силах сделать и глотка из-за парализующего спазма. А теперь пьет ровно и помногу, и даже прокушенный язык ему не помеха. Выходит, проклятая болячка действительно задремала в его крови. Хороший знак. Очень хороший знак для нас обоих.

Утолив жажду, Миша фыркнул, отряхнул мокрую морду, и потрусил дальше, вынюхивая мой вчерашний маршрут. Звериный нос работал лучше всяких радаров. Буквально через десять минут шатун остановился возле густого кустарника и уверенно ткнул лапой в снежный надув.

Я подошел, разгреб белый пух и вытащил замерзший гравиборд, отряхнул, встал на платформу и запустил двигатель. Доска загудела, приподнимая меня над тропой и снимая нагрузку с уставших коленей.