Пёс не ответил, что я решил трактовать как джентльменское соглашение.
Я отпер лоток, выдвинул его наружу и осторожно просунул кисть в образовавшийся зазор.
Тёплое дыхание накрыло пальцы сразу. Горячее, ровное, мощное, как из приоткрытой духовки. Пахло почему-то не псиной, а палой листвой и чем-то горьким, вроде остывшего костра.
Пальцы нащупали карабин. Холодный металл, тугая пружинка. Щёлк.
Конверт лёг в ладонь, и я дёрнул руку обратно с такой скоростью, что чуть не оставил рукав в лотке. Задвинул сталь, защёлкнул фиксатор, выдохнул.
Все пять пальцев на месте. Инвентаризация конечностей завершена успешно, недостачи нет.
Пёс мягко опустился на все четыре лапы и снова уселся под козырьком. Ждать.
Вернувшись к прилавку, под зелёное свечение терминала, я осмотрел добычу.
Конверт из плотной чёрной бумаги, тяжёлый, гладкий на ощупь. Сургучная печать с оттиском в виде не то короны, не то раскрытой пасти, тут уж как посмотреть. Внутри что-то приятно похрустывало.
— Чё там? — Толик прижался лицом к стеклу банки. — Повестка? Маляву прислали? Слыш, если предъява, ты не подписывай ничего, я тебе как человек с опытом говорю.
— Толян, тебе с опытом голову отрезали.
— Ну так опыт же! Отрицательный, но опыт!
Я поддел печать ножом из ручки-мультитула и вытащил лист бумаги. На вид дорогой, кремовой.
Разумеется, это было письмо. Почерк оказался каллиграфическим, с завитушками и нажимом, таким сейчас пишут только нотариусы старой школы и, видимо, потусторонняя аристократия.
'Глубокоуважаемый господин Кротов!
Прошу простить, что обращаюсь к Вам столь неучтивым способом, не представившись лично. Увы, состояние моего здоровья в текущей фазе луны не располагает к прогулкам, а дела не терпят отлагательств.
О Вашем заведении и о Вас лично мне рассказала одна моя добрая знакомая. Она отзывалась о Вашей расторопности и, что важнее, о Вашем умении не задавать лишних вопросов, в самых лестных выражениях. Рекомендациям этой дамы я привык доверять безоговорочно, ибо ошибается она примерно раз в столетие.
Посему направляю к Вам того, кому доверяю всецело. Податель сего конверта отзывается на имя Снежок'.
Я перечитал последнюю строчку дважды. Потом посмотрел через окошко на чёрную гору мышц под фонарём. Потом снова в письмо.
— Снежок, — сказал я вслух. — Ну разумеется. А крокодила они, наверное, зовут Пушок.
'Предвосхищая Ваше недоумение: когда Снежок был щенком, у него на лбу красовалось прелестное белое пятнышко. Оно и сейчас там, уверяю Вас, просто его не видно из-за отросшей шерсти.
Моя просьба проста. Позвольте Снежку переждать ночь в Вашем торговом зале, ибо погода нынче дурная. А к утру наполните его дорожную сумку товарами согласно списку (прилагается, позиции из Нижнего Ящика) и отпустите восвояси. Дорогу домой он знает лучше многих людей.
Правила обращения со Снежком, каковые я настоятельно прошу соблюсти:
Первое. Снежок не переносит чёрных кошек. Не показывайте ему ни самих чёрных кошек, ни их изображений. Ни фотографий, ни рисунков, ни, боже упаси, мультфильмов.
Второе. На ночь обязательно пристегните поводок (он в рюкзаке) и ни при каких, повторяю, НИ ПРИ КАКИХ, обстоятельствах не отстёгивайте! Поводок сдерживает его аппетит. Если Вы отстегнёте карабин и произнесёте слово «Гуляй», ответственность за всё, что не успеет убежать, ляжет на Вас. В этом случае рекомендую хотя бы закрыть глаза, так будет проще.
Третье. К туалету приучен. Может пользоваться обычной уборной, весьма аккуратен, за собой оставляет полный порядок. Воспитание, знаете ли.
С совершеннейшим почтением, г-н М.'
Я опустил письмо и некоторое время просто смотрел в стену.
— Поводок сдерживает его аппетит, — повторил я. — Отличная фраза. Прямо на футболку просится. Толян, у нас в зале будет ночевать существо, чей аппетит держится на карабине.
— Нормально, — одобрил Толик. — У меня кореш был, Витёк. Его тоже лучше было пристёгнутым держать. Особенно после третьей.
Из конверта, когда я тряхнул его над прилавком, выскользнула пачка. Пятитысячные, новенькие, перехваченные бумажной лентой. Я взял её в руки, и внутренний бухгалтер, дремавший где-то в районе солнечного сплетения, распахнул глаза и потянулся к калькулятору.
Пересчитал. Потом пересчитал ещё раз, потому что первому разу не поверил.
Сто пятьдесят тысяч. С копейками, если считать отдельные купюры, вложенные поперёк, видимо, «на чай».
Заказ из списка тянул тысяч на девяносто по ценнику Нижнего Ящика. Всё остальное, если верить арифметике, оседало здесь. У меня. В кармане жилетки с надписью «Стажёр».
— Толя, — сказал я севшим голосом. — Кажется, я люблю собак.
На дне конверта обнаружился ещё один листок, маленький, сложенный вдвое. Постскриптум.
«P. S. Сдачу оставьте себе, любезный господин Кротов. Моя знакомая упомянула, что Вы копите на водонагреватель и цените ортопедические матрасы. Похвальная домовитость для человека Вашего возраста. Нынешняя молодёжь всё больше тратится на пустяки».
Я медленно положил листок на прилавок.
Так. Значит, Расколотая Госпожа не просто заглянула на огонёк и ушла. Она обо мне рассказывает. В своём кругу. За чаем, или что там пьют сущности её уровня. «Есть один продавец, милейший юноша, копит на бойлер, представляете?»
С одной стороны, жутковато. С другой, сарафанное радио привело клиента с шестизначным чеком, а такому маркетингу позавидовал бы любой отдел продаж.
— Ладно, — я сложил письмо и убрал в ящик под кассой. — Реклама работает. Осталось пережить самого клиента.
В окошко я глянул ещё раз. Снежок сидел всё там же, идеально ровно. Морось усилилась и превратилась в честный мелкий дождь, капли скатывались по чёрной шерсти. Немигающие глаза смотрели прямо на меня сквозь стекло, терпеливо и чуть укоризненно.
Мол, письмо прочитано, деньги пересчитаны, а джентльмен всё ещё мокнет на улице. Где сервис, господин Кротов?
Я вздохнул. Глубоко, с чувством, как вздыхает человек, который уже понял, чем закончится вечер, но ещё пытается отсрочить неизбежное.
Пять тысяч за приют по тарифу, полтинник чаевых сверху, довольный VIP-клиент и рекомендация от Госпожи. Против одного зверя, чей аппетит висит на карабине.
Зеленый Бухгалтер внутри уже всё посчитал и проголосовал лапками «за».
— Котя, — сказал я рыжему, который наблюдал за происходящим из своей коробки с настороженным интересом. — У нас гость. Большой. Ты, главное, запомни: ты рыжий. Рыжий, понял? Не чёрный. Это сегодня твоё главное служебное качество.
Котя моргнул. Хоть кто-то в этом заведении умел моргать, и я был ему за это благодарен.
Подойдя к двери, я взялся за засов и в последний раз глянул через стекло на мокрую чёрную гору.
— Заходить будешь по правилам, — сообщил я. — И лапы вытри о коврик. Только не больше трёх раз, ладно? Лучше два. Про три раза у нас тут отдельная инструкция, тебе не понравится.
Снежок смотрел на меня, не мигая, и коврик его интересовал примерно так же, как меня лекция по философии в восемь утра.
— Понял, — сказал я. — Вытирать не будем. Будем следить, чтобы не съели.
И отодвинул первый засов. Второй поддался с ржавым скрежетом, третий пошёл как по маслу. Я приоткрыл стальную дверь и высунулся в ночь.
Дождь сразу обжёг лицо мелкими холодными каплями. А в метре от меня сидела чёрная гора и дышала. Ровно, глубоко, с лёгким рокотом где-то внутри грудной клетки, как далёкий товарный поезд.
Одно дело смотреть на такое через бронестекло. Совсем другое стоять рядом, когда между тобой и пастью размером с почтовый ящик нет ничего, кроме сырого воздуха и надежды на то, что собачка воспитанная.
