Сестра моя (СИ) - Тару Иви

*Волосник ‒ головной убор замужних женщин, надевался под платок или кику

**Небокрай ‒ горизонт

Глава 10. Ведунья с Бронь-горы

Земля под ногами раскисала на глазах. Дождь пока не сильно проникал через густую листву, но Рада все равно уже вымокла, пробираясь под низкими ветками и через упавшие стволы, покрытые мхом и гроздьями поганок. Темнело, хотя для вечерней зари рано. Рада слышала громовые раскаты и блестящие стрелы в небе. Отец говорил, что это Перун охотится за небесными утицами.

‒ А меня он не примет за утицу? ‒ спрашивала маленькая Рада, когда только-только научилась крякать.

‒ Нет, ‒ посмеивался отец, ‒ только не за утицу. Ты же у меня волчица. Таких стрелы Перуна не берут.

Сейчас ей бы и правда стать утицей, взлететь над лесом, посмотреть, в которой стороне река. И солнце спряталось. Она пыталась определить направление по деревьям, как отец учил, но это привело к болотцу, видимо, она уже сделала круг. Потому что утром, заходя в лес, никакого болота даже не чувствовалось. Лес был сухой, чистый, почти, как тот, где они с отцом жили в Лосинках. Снова нахлынула обида на что-то или кого-то. Почему в мире столько несчастья? Вот, казалось, вчера бабушка Елага чесала ей волосы, показывала пучки трав, рассказывала для чего каждая нужна, а уже следующим днем ее не стало. Ее даже не пустили проститься, пока Елага лежала при смерти, Рада слышала ее зов. А они не пустили. Злые люди жили в Лосинках. Ведь ничего плохого они с отцом не делали, а те их убить хотели.

Рада так задумалась, что споткнулась и растянулась на мокрой земле. Корзинка упала, грибы вывалились. Рад свернулась клубком и заплакала. Так жалко стало себя и Елагу, и отца, который больше никогда ее не увидит, если она пропадет в этом лесу. И матушку. Рада не знала своей матери, и не могла знать, как она выглядит. Расспрашивала отца, тот отвечал уклончиво, что да, была, но умерла, что ж теперь о ней говорить. И Зорьку тоже жалко, она вредная, плаксивая, заносчивая, но все равно добрая. Рада знала это, и Зорька знала, что добра в ней больше, чем всего иного, оттого и вела себя порой, как злыдня лесная. Но все равно же сестра, хоть и не по крови. Хотя нет. По крови.

Как-то они играли в избе, за печкой, там, где теплее, и слышали, как их отцы вспоминали, как побратались, бродя по лесам. От этих историй у них мурашки бежали по коже. Они притихли за печкой, их так и не заметили. Потом Зорька придвинулась к ее уху и сказала:

‒ Давай так же. Побратаемся.

‒ Посестримся, хочешь сказать? Это ж палец надо резать, ‒ так же шепотом ответила Рад. ‒ Ты не сможешь.

‒ Смогу, ‒ заявила Зоря.

На кухне, улучив момент, когда Умила вышла, они стащили нож и порезали кожу на пальцах. Зоря чиркнула по пальцу и даже не пикнула. Они обмазались кровью, испачкали одежду, но были горды, что смогли, не струсили. Потом замотали пальцы тряпицами, вернули нож и убежали в Зорькину светелку. Никто так и не узнал, что теперь они сестры. Для Рады это стало небывалым событием. Ведь у нее никого не было, кроме отца, а теперь вот появилась сестра. Пусть и названная, но все равно настоящая, не волчица.

Рада всхлипнула. Волчица всегда помогала ей. Не по-настоящему, всего лишь во сне, но Рада была ей благодарна. Пусть и во сне, но у нее была подруга, защитница. Иной раз так и тянуло поскорее лечь спать, чтобы снова увидеть ее серебристую шкурку среди деревьев. Давно же она не вспоминала свою верную помощницу.

‒ Сестричка, ‒ пробормотала Рада и села, утерла лицо рукавом мокрой рубахи.

Отец бы не похвалил, что она валяется тут как зайчишка в силках. Надо идти. Но прежде она собрала грибы, отряхнув от земли и листьев. Хорошие грибы, чистые, без червя. Хорошо хоть ягоды не выпали из закрытого крышкой туеска, лишь стукались о стенки, как горошинки в погремушке, которую смастерил ей отец. Она хоть и выросла, но берегла ее, пока та не сгорела в пожаре. Жалко.

Чуть поодаль у пенька краснела шляпка гриба с белыми точечками. Мухомор. Елага такие приносила из леса, что-то с ними делала, но не объясняла что, говорила, мала она еще для такого. Не зная зачем, но Рада гриб сорвала, обернула в листья папоротника, чтоб не мешался с другими, положила в корзинку. Куда теперь идти? С какой стороны она пришла? Рада повертелась на месте. Сбоку хрустнули ветки. Рада застыла. Так не хрустят деревья от ветра, так хрустят ветки под ногой или под лапой. За кустами мелькнуло светлое. Мелькнуло и пропало. И снова мелькнуло.

‒ Сестричка? ‒ позвала она робко.

Ответа не было, но все же она двинулась в ту сторону. Зверь, если это был зверь, не показывался целиком, мелькал тут и там и все вел и вел ее за собой. Рада очень хотела разглядеть его, но в сумерках, среди деревьев и густого подлеска ничего не увидела.

Лес поредел, впереди показался просвет. Рада постояла под деревьями, страшась выходить на пустое место. Вдруг Перун все же примет ее за утицу, да как вдарит. Молния свернула чуть вдали, значит, уходит гроза. Осмотревшись, Рада увидела, что вышла к большому холму, на два, а то и три перестрела высотой. А если залезть, увидит она сверху реку? Пока совсем не стемнело можно попробовать. Она шагнула из укрытия, сразу оказавшись под дождем, но она и так уже была мокрая, так что терять нечего.

Склон холма покрывал кустарник, Рада сунулась в него и отскочила. Ветки кустарника оказались усыпаны острыми колючками и ей пришлось долго выпутывать подол рубахи. Оставалось лишь пойти вокруг, выискивая просвет меж кустов. Внезапно Рада остановилась, принюхалась. Показалось, что тянет дымком. Печным дымком из очага. Сердце забилось ‒ жилье! Кто-то живет здесь, ведь не духи же топят печку. Даже если и духи, Рада так устала и промокла, что почти не боялась. Она прошла еще с десятка два шагов и увидела что-то похожее на двускатную крышу из жердей, покрытых еловыми лапами, только низенькую, почти вровень с землей. Из дыры в крыше вился дымок.

Подойдя ближе, она увидела и дверь, узкую, сделанную из цельного куска толстой дубовой коры. Стучаться боязно, оставаться на улице в ночи под дождем совсем не хотелось. Что-то такое бабушка Елага рассказывала, но Рада забыла. Сколько ей было лет ‒ семь всего. Вспоминая себя тогдашнюю, Раде казалось, что вела себя глупо, не запоминала толком, чему старуха учила, больше интересовалась охотой и рассказами отца про повадки зверей и кого как лучше ловить. Из раздумий ее вывел стук собственных зубов. Она стиснула челюсти и легонько откашлялась.

‒ Вечер добрый, хозяева. Кто в избушке живет? Отзовись.

Ничего не произошло. Может, и нет никого? Рада уже хотела толкнуть дверь, но вспомнила, как отец говорил, что нельзя без спроса в чужое жилье войти. Если хозяин хочет, чтоб в избу гости без спроса входили, так он веник у двери оставит. Мол, заходите, лишь ноги отряхните. Веника перед избушкой не стояло. Рада еще подумала. Сделала шаг назад, чтобы если кто изнутри смотрит, увидел ее всю. Поклонилась. Низко, как только могла.

‒ Избушка, прими гостью. Дарами моими не побрезгуй. С добром пришла, не от хорошей доли приюта прошу, но отблагодарю за кров.

Какое-то время стояла тишина, лишь стучали капли по листьям, грохотало в небесах, да потрескивали ветви от порывов ветра. И вот послышались шаги, кто-то возился за дверью, дверь с трудом откинулась вбок. В проеме показалась темная фигура.

‒ Кого это принесло на ночь глядя? ‒ спросил голос, который не сразу можно было опознать как мужской или женский.

‒ Меня, ‒ пискнула Рада. ‒ На ночлег прошусь. Заплутала в лесу.

‒ Кого тебя-то? ‒ спросил человек и хмыкнул.

‒ Рада я. Из Кологрива.

‒ Эк, тебя занесло. Из Кологрива-то далече будет.

‒ Из Бежаниц пришла. В гости приехала.

‒ Так ты Дубояру внучка, что ль?

‒ Нет. Не внучка. Внучка у него Зоря, а я просто Рада.

‒ Р-а-а-да... ‒ насмешливо повторил человек и вышел из проема полностью.