Сестра моя (СИ) - Тару Иви

Уголья в печи пшикнули ‒ варево плеснуло через край, Рада разворошила угли, чтобы уменьшить жар, кинула соли и травок в котел. Мысли о Бронь-горе отодвинулись, но не ушли совсем, ждали ночи, чтоб вернуться и на давать спать до утренних петухов.

***

Зо́ря вернулась в светлицу, прибрала шушпан и плат в скрытку, с глаз матери подальше. Матушка с каждым днем серчала и серчала на всех все больше и больше. Все-то ей не так, все не по ней. Одну Зо́рю она не трогала, лишь обнимала и целовала, и каждый раз в глазах ее мелькали невыплаканные слезы. Не могла Зо́ря этого понять. Ничего же не случилось, чего плакать? Или что-то мать такое знает, но молчит? Может, с отцом что? Но нет. Вчера от него присылали сказать, что скоро будет. Они с Венрадом, Радкиным отцом, из Гнездилова с обозами ехали.

Девять лет назад, Гнездиловский князь Рудимер погиб на охоте: напоролся на секача. Не успели даже домой отвезти, как истек кровью. Осталась после него жена и малолетний сын и младший брат по матери Хотислав, тридцати трех годов, который при старшем брате воеводой стоял. Из Кологрива направили посольство для подтверждения договора о торговле, свободном доступе к рекам и волокам на своих реках. От имени малолетнего князя княгиня Всеслава договор с Кологривом подтвердила, обещала гати и волоки в порядке держать, мыто** за проезд не увеличивать.

Торговля вновь оживилась, везли из южных земель паволоки, посуду, вино, масло из масличного дерева. Рада все удивлялась, как это масло из деревьев делают, что за страна удивительная. Боягорд показывал им с Радой рисунок на кувшине ‒ ветки и маленькие черные ягодки, на сливы похожие. Само масло пахучее, и нутру от него хорошо делалось. Льняное масло не хуже было, но все ж запах и вкус другой. Зато на нем светильники лучше горели, без дыма почти. В сам же Бизант Кологривские торговые гости отправляли мед, воск, и главную ценность: мягкое золото.

Достаток Боягрода с годами все рос. Клети ломились от добра, лавки застланы не рогожей, а паволоками, на полках посуды серебряной и золоченой вдосталь. Светильники из белой глины на цепочках ярко горят, одно удовольствие вечерять с рукоделием в руках ‒ видно все, как днем. Только вот батюшка всему этому будто и не рад, с каждым днем все мрачнее и мрачнее. По первости, после возвращения из поездки, весел, приветлив, а через пару дней снова тучи хмурые на чело ложатся. Зо́ря уж думала, что матушка чем его осердила, но не слышала про меж них брани. Хотя иная брань все больше внутри головы происходит, а болит при этом сердце.

Мать еще не вышла из своих покоев, и Зо́ря присела у окошка, стала на улицу смотреть, перебирая в уме, что сделать надобно. Наперво укладки перебрать с поясками, рушниками, рубахами, всем что для приданного на посиделках и повечерницах готовилось, посчитать много ли еще сделать осталось. Каждого гостя ведь одарить придется, да тем, что невестины руки сами сделали, иначе скажут, белоручку в семью берут. Вот зачем ей так пальцы трудить, если и так вон сколько всего имеется? Вышивки тонкие шелковые, и шитье золотное и жемчуговое, убрусы из паволока, покрывала парчовые и бархатные, посуда всякая-разная. Но попробуй заикнись, скажут, то обычай старинный, не нами придуманный, так что не ропщи, сиди да пряди, показывай на посиделках свое умение и прилежание.

В родительской спальне заворочалась во сне матушка, вставать надумала. И то ‒ солнце взошло уже, а она спит. Здорова ли? Зоря пошла к двери, приоткрыла тихонько, услышала слабый стон и побежала за водой. Опять матери кошмары снятся!

Переслава проснулась, но все еще лежала, укрытая шелковым стеганым одеялом. Спала она последнее время плохо. Снился ей один и тот же страшный сон, а вот какой не могла вспомнить. Откроешь глаза, ужаснешься увиденному и тут же забудешь все. Останется лишь страх и ощущение беды неминучей. Горьковатый запах полыни плыл над ложницей ‒ это от него так болит голова. Полынь отгоняет навьих духов, так в селе у них считали. Только против зла, что в доме у них появилось, полынь не убережет.

Переслава приподнялась, сбросила пучок травы, подвешенный у изголовья, на пол, откинулась на подушку. Смежила веки, представила, что не надо вставать, не надо по дому хлопотать. То-то хорошо было бы. Муж должен вернуться со дня на день, надо будет встречать, потчевать, радоваться. Держать лицо. Не дать заподозрить, что больше всего хочет уйти из этого дома, ставшего постылым. Сто раз пожалела, что шестнадцать лет назад осталась тут. Пожалела хозяина, потерявшего и жену, и дочь. Да и себя тоже жалела, что скрывать. Остаться вдовой в восемнадцать лет не сладко, никому такой доли не хочется. Такую уж судьбу суденицы ей спряли. Тогда казалось, что все наладилось, что обрела она свое счастье, и что слова Беряши с Бронь-горы ‒ пустое ‒ наболтала бабка, сама не зная чего. Стара она была уже, себя еле помнила, что уж про других говорить.

Но как не старалась Переслава отринуть видение, не смогла, вновь очутилась маленькой девочкой в тесной землянке. Сгорбившись на лавке сирым воробушком, слушала тихий шамкающий шепот старухи: «Горе твое из леса придет, счастье твое в лес заберет». Не поняла она тогда ничего, что там ей было-то ‒ тринадцать всего. Тогда ей казалось, что бабка стращает в лес не ходить. Да она и не любила, пуглива была с детства. По грибы, ягоды только гурьбой ходила, старалась держаться со всеми вместе, дальше, чем на три шага от старших не отходила. Потому и в городе так легко и вольготно себя сразу почувствовала, что до леса здесь далеко, сам не пойдешь ‒ вовек не попадешь.

И вот спустя столько лет сбылись слова Беряши ‒ пришло из леса зло. Девка зеленоглазая пришла, украла счастье Переславы. Сглазила дочь любимую, чарами завлекла, та только ее и слушает, ей в рот смотрит, и все, как она велит, делает. Как ни пыталась от рыжей лешачки избавиться, ничего не помогло. Лес ее, вроде, забрал, да рано радовалась, вернулась девка жива-здорова. Неужели только одно средство осталось, коли чародейство не помогает? Даже сейчас, в полудреме, Переславу охватил страх, забилось сердце, похолодели ноги. Нет, о таком даже думать страшно. Но мысли все равно возвращались к невысказанному: Кологрив город большой, найдется тут человек, кому за деньги чужую жизнь забрать легче легкого. Черное, студеное навалилось на грудь ‒ не вздохнуть. Хотела крикнуть да никак. Увидела вдруг себя стоящей в зимнем лесу, вокруг инеем запорошено, иглы ледяные прямо из земли торчат, сверху снежные шапки нависли с ветвей. Студено так, что ноги к земле приросли, и сама она вся захолодела, даже сердце замерло, почти не бьется. Губы не слушаются, глаза заволокло морозным узором, как бывает на реке зимой. От боли и отчаяния и предчувствия скорой смерти из глаз полились слезы, но не водой ‒ серебристыми жемчужинками. Выкатывались из глаз, скатывались по застылым щекам, падали под ноги.

Где-то скрипнуло, звук показался знакомым, раздался голос, тоже знакомый, родной: «Матушка, матушка, спишь ли? Здорова?!» Переслава вскинулась, вырвалась из морока, села на постели, закрыла глаза руками от яркого света.

‒ Матушка, ‒ позвала Зо́ря, ‒ вот, испей водички.

Переслава вздрогнула, распахнула глаза, холод, скопившийся в сердце, заполнивший душу, вырвался из очей ледяным вихрем. Охнула Зоря, выронила из рук чашу, прикрыла лицо рукавом.

‒ Что ты, родная, что ты?

Еще не вставая, Переслава смотрела на дочь пристально, не узнавая, а подойти, обнять боязно. Зо́ря опустила руку, глянула на мать. Смотрела, как впервые увидела.

‒ Холодно тут у тебя, матушка, ‒ чуть хриплым голосом ответила Зо́ря, ‒ как в погребе. Аж глаза слезятся.

Повернулась и вышла. Переслава обняла себя, покачалась туда-сюда. Завыть бы по-волчьи, да не умеет. Откинула одеяло, спустила босые ноги на пол и отдернула. Наклонилась. Лужица пролитой воды подернулась тонкой корочкой льда. Переслава на окошко оглянулась ‒ месяц кресень***, самая жара. Наваждение. Лед на полу растаял, но осталась крохотная, размером с градинку, жемчужинка с голубоватым отливом. Переслава положила ее на полку, в какую-то из мисок. Подумала ‒ от зарукавья оторвалась, пришить надо бы, но не шел из ума сон, где плакала она жемчужными слезами. И его она не забыла.