Сестра моя (СИ) - Тару Иви

А через два дня, когда Венрад спал, к нему пришел медведь. Венрад даже не удивился, испугаться тоже не успел.

‒ Иди, Венрад, сын мой, на Мистну, там судьба твоя, ‒ прорычал он и коснулся острым когтем лица парня.

Венрад проснулся рывком, свалился с лавки, на которой спал, ушибся, рассек кожу на щеке, как раз там, где прикоснулся медведь. Старый Роган, услышав про сон, уверенно заявил, что приходил к нему дух-покровитель. У каждого, мол, такой есть. У Рогана вот сокол, у Хардлейва, по слухам, ‒ росомаха. Венрад от его слов отмахнулся, но чувство тревоги и ожидания каких-то перемен не оставляло.

Он долго думал о своем сне и не понимал, что он значит. Про реку Мистну он слышал, но не более. Иногда ему казалось, что сон пустой или навеян излишне выпитым пивом. Но через два дня в поселение вернулась малая дружина, привезя с собой пленников. Среди них был парень, ровесник Венраду, шестнадцати зим отроду. Русоволосый, с серыми глазами, он сидел, скорчившись, и лишь бросал на всех злобные взгляды. Венрад обычно с полонянами не разговаривал, но на груди у парня из-под разорванного ворота торчал деревянный оберег с нарисованной руной, не похожей на нурманскую.

‒ Что за знак ‒ спросил он?

Парень связанными руками прикрыл грудь.

‒ Не трожь! Велеса это знак.

Внутри Венрада что-то толкнулось. Он и ранее слышал про Велеса, бога-медведя, как ему говорил тот же Роган.

‒ Откуда ты, ‒ спросил он.

‒ Из Кологрива.

Название Венраду ничего не говорило, но когда парень начал объяснять, где находится его поселение, среди прочих он услышал название Мистна. В груди толкнулось еще раз, а едва поджившая царапина на щеке заныла. Тогда он еще не знал, что незримые нити священных вилл уже переплели в тугой узел судьбы его и кологривского пленника.

***

Через несколько дней Елага все же провела обряд имянаречения. Венрад сразу же решил, что как бы духи не велели девочку назвать, имя у нее уже есть. Но Елага сообщила, что духи предков приняли имя, данное Венрадом, благосклонно.

‒ Не простую нить сплела ей Мокошь, ‒ задумчиво произнесла Елага. ‒ Будет ей на роду большое горе...

‒ Тьфу на тебя! ‒ начал возмущать Венрад, но Елага и внимания не обратила.

‒ …и большая радость. Но идти к той радости придется через боль и слезы.

‒ Не каркай, ‒ еще раз попытался оборвать старуху Венрад.

‒ Не каркаю, а просто говорю, что духи поведали. Теперь понимаю я замысел богини: и тебя не просто так к нам три года назад принесло, и девочку ты не просто так нашел.

Елага прикрыла глаза, может, еще что хотела сказать, да не стала. Вызнавать Венрад не стал, ибо не всякое знание счастье приносит. Вот сказала бабка про горе, теперь сиди и думай, как от неизвестной беды дитя уберечь. Но, подумав еще немного, Венрад решил, что горе в жизни Радомилы уже произошло. Ведь и правда, была ж у нее мать, да судя по рубашке, не из холопок каких, и отец тоже был, а потом кто-то ж младенца в сани уложил и в ночную темноту и мороз в неизвестность повез. Ни мороз, ни волки не сгубили дитя, а передали в руки Венраду, вот и выходит, что теперь все хорошо будет.

____________________________

* Ушкуйники – вольные люди, входившие в вооружённую дружину, занимавшуюся торговым промыслом и набегами.

Глава 2. Вот я и пришел

Город Кологрив стоял на берегах реки Волши, что впадала в озеро Ильмер. Два почти равных полукруга образовывали кольцо: коло, разделенное рекой. На правом берегу высился детинец, где ныне обосновался князь Любомир Чудиловский с дружиной. Князя приглашали на княжение для защиты и соблюдения порядка, но могли и выгнать, если негоден становился. Вокруг детинца и ниже к реке стояли боярские дворы с высокими теремами и башенками, дома посадника и тысяцких. На левом берегу расположилась торговая сторона с пристанью, гостиным двором и вечевой площадью. Туда вел горбатый мост, достаточно широкий, чтоб по нему могли разъехаться без труда две телеги. Чуть выше по течению стоял еще один мост, старый и хлипкий, не пригодный для конных всадников и повозок. Хотели из года в год его обновить, перестроить, но никак не могли сойтись кто сколько денег на это дело выделить должен.

Каждый раз Вече по этому вопросу перерастало в споры, кому больше от моста выгоды. Купцы считали, что дело то общее, значит, и расходы пополам, бояре настаивали, что им и первого моста хватает. Орали, перекрикивали друг друга, порой и до драки доходило, хотя до Вече в личных разговорах все вроде соглашались, что нужен, нужен городу еще один мост, но каждый раз кто-то начинал чужие деньги и выгоды считать, и снова все возвращалось к прежнему.

Двор за высоким тыном на торговой стороне особо ничем не выделялся. Построен он был еще отцом Боягорда Щепной Теширадовичем. Охлупень трехъярусной избы венчала голова лошади с развевающейся гривой. Деревянная вязь узора на причелинах, пузатые изукрашенные балясины перил высокого крыльца, конюшни, овины, клети с добром говорили о достатке и торговом успехе.

Боягорду Теширадовичу исполнилось тридцать пять зим, возраст не юный, но в старики его записать никто бы не смог. Высокий, крепкий, с аккуратно подстриженной русой бородой и серыми глазами, он все еще нравился женщинам, и не одна молодка кидала на него заинтересованные взгляды, заходя в лавку. Торговал Боягорд с приезжими гостями медом, воском, дегтем, пушным зверем. Лодьи его исправно ходили и по Волше к Ладогарду, а оттуда и к Вольскому морю, и по Мистне и Щне в хвалисские земли. Походы опасные, зато выгодные. Из Ладогарда вез он серебряные и золотые изделия, оружие, из южных земель ‒ тонкие заморские ткани, стеклярус, камни самоцветные.

В добротных Боягордовых лавках в суконном, льняном или серебряном рядах бывало не протолкнуться от женщин, разглядывавших тонкие льны, парчовые ткани, разные мелочи, вроде гребней, шкатулок из камня и кости, цветных ярких бус. Свои лавки Боягорд посещал ежедневно. Захаживал, смотрел, как торговля идет. Если встречал какую красавицу, с вожделением перебиравшую нежными пальчиками бусы и ленты, мог и скидку сделать. Что ж, даже женатому мужчине девичья красота всегда в радость. Красота и любовь богам угодны. Почитали в Кологриве Сварога, Перуна, да и прочих богов не забывали, но покровителем города считался Велес, святилище его высилось на холме в трех верстах от города, ниже по течению Волши.

С утра Боягорд проснулся с ощущением некоей потери, в душу прокралась тоска, еще пока неясная. За завтраком он был молчалив и даже мрачен. Щебетание Миловзоры и матери ее Переславы сделало его еще более угрюмым. Хотелось тишины. Он смутно догадывался, что плохое настроение вызвано сном, который пришел к нему ночью, но самого сна отчетливо уже не помнил. Кто-то приходил и что-то говорил, и это сказанное как-то напрямую касалось его, и его семьи, да и вообще будущего. Он с неудовольствием посмотрел на жену и дочь. Но Переслава этих взглядов не видела, озабоченная лишь тем, как накормить кашей дочь. Миловзоре, которую в доме звали просто Зо́рей, исполнилось семь, и уже сейчас она обещала вырасти красавицей. Румяные щечки, пшеничного цвета волосы и голубые глаза под высокими бровями грозили разбить много мужских сердец. Правда, этим утром, перемазанная кашей, она походила на дитя кикиморы или шишиги.

‒ Не хочу! ‒ Зо́ря дула губы, мотала головой, и ложка с кашей то и дело врезалась ей то в щеку, то волосы. ‒ Не буду! Хочу киселя! ‒ Но, когда мать с готовностью подавала ей чашку, маленькая ручка отталкивала ее. ‒ Хочу пряника!

Боягорд морщился. Переслава любила дочь беззаветно, той безотчетной любовью, что приносит ребенку лишь вред. Сколько раз он пытался вразумить глупую женщину, но толку не было. Сегодня же с ним что-то произошло. Вся муть из глубины души поднималась, как поднимается к горлу излишне выпитое накануне хмельное.

‒ Ну-ка, тихо! ‒ рявкнул он. ‒ Зорька! Не хочешь есть, брысь из-за стола! И чтоб до вечера никаких пирогов не просить. Ясно?