Сестра моя (СИ) - Тару Иви

‒ Что ты, что ты, батюшка? ‒ Переслава посмотрела на мужа так, словно не мужа за столом увидела, а чудище лесное. ‒ Как дитю голодному ходить?

‒ Не помрет, ‒ мрачно ответил он. ‒ Хватит с ней, как с младенцем, возиться. Ложку умеет держать, значит, выросла. Если узнаю, что дала хоть крошку, батогов отведаешь.

У Переславы задрожали губы, она прикрыла рот ладонью, не давая прорваться всхлипам. За семь лет замужества, Боягорд редко повышал на нее голос, а чтоб руку поднимать ‒ такого и вовсе никогда не было. Не иначе сглазили родимого.

Она вывела упирающуюся девочку. Боягорд опустил голову на руки. Ему надо было вспомнить сон, это было важно, очень важно. Правое запястье кольнуло болью. Он чуть засучил рукав. На внутренней стороне запястья, там, где синие венки образуют узор, сейчас еле заметно проступал еще один ‒ круг с точкой в центре, от которой разбегались кривые линии ‒ пока бледно розовый, но Боягорд знал, каким кроваво-красным он может быть.

Во дворе зашумели, кто-то что-то кричал, кажется, ребенок. Купец поморщился, опять Зорька чем-то недовольна? Сами виноваты ‒ избаловали дитя с измальства. Боягорд положил руки перед собой на стол ‒ будто не свои, они лежали на выбеленной скатерти, выделяясь темными пятнами. Он повернул ладони вверх, в правом запястье пульсировала боль. Несильная, как от зуба, на которого зубной червь только-только взлез, но и не такая, чтобы дать о себе забыть. О многом бы хотелось Боягорду забыть, да никак. Для того и печать на руке ‒ на память.

Студень* в этом году снежным выдался, и сегодня как раз Санницу празднуют, девки и парни на берегу Волши катания устроят, будут друг к другу присматриваться, приглядываться, в снежки играть, снежную крепость брать. Женщины в домах уборку устроят, вычистить все старое, ненужное, а мужчины своим кругом соберутся, важные дела обсудить. Сам себе Боягорд говорил, что надо лавки проверить, как торговля идет, а на самом деле гнала его из дома все та же смутная тоска, но силы оставили, и он привалился к стене затылком.

Во дворе меж тем шум не утихал. Путята, один из десяцких дружины Боягорда, здоровый мужик лишь недавно переваливший третий десяток зим, напирал грудью на какое-то чучело в порванной свите. Косматая борода закрывала половину лица незваного гостя, сверху нависала волчья шапка, скрывая глаза. Лишь костистый нос, побелевший от холода, торчал наружу.

‒ Пусти, говорю, ‒ надсадно кашлял мужик, пытаясь подвинуть Путяту и пройти дальше во двор. ‒ Мне к сыну купца Теширадовича надо.

‒ Что ты, врешь, брыдла**! Нет у Боягорда сына!

Косматый отступил, поправил шапку, на Путяту глянули черные глаза. Путята вздрогнул.

‒ Боягорд? Так к нему-то мне и надо!

Несмотря на кашель и видимую усталость мужика, Путята понял, что не справится один, он свистнул и к нему тут же подбежали несколько кметей.

‒ Вышвырнете его прочь, ‒ скомандовал он.

‒ Подожди, ‒ мужик отступил, опустил руки.

За спиной у него висел мешок, не мешок, а какой-то куль. Похоже было, что мужик снял с себя кожух, завернул в него нечто ценное и привязал к спине. И если Путята дал бы себе труд подумать хорошенько, то заметил бы что кожух медвежий, и понял, что человек, убивший лесного хозяина, не мог быть простым попрошайкой, но Путяте было недосуг, того и гляди хозяин должен был выйти и поехать по своим делам.

‒ Вот, ‒ мужик вытащил из-за пазухи продолговатый предмет, ‒ покажи ему.

Это был нож с ручкой из рога в кожаных ножнах. Путята не успел рассмотреть нож, как кметям удалось оттеснить мужика за ворота. Кто его, вообще, пустил? Он еще успел увидеть, как мужик, поскользнулся на расчищенной и утоптанной площадке и завалился спиной назад, лишь в последний миг сумел извернуться, словно кошка, и упал лицом вниз, явно оберегая куль, что висел за спиной.

‒ Белята, Крышата, уберите его с глаз долой.

С высокого крыльца уже спускался Боягорд, запахивая шубу. Ему подвели коня, он вставил ногу в стремя, вдохнул морозный воздух. Снега много выпало, значит, лето урожайное будет. Может, к Кудославу поехать? Поможет он его сон разгадать? Конь двинулся с места, но едва вышел за ворота, под ноги метнулось что-то, невысокое, вроде собаки. Левую ногу потянуло вниз.

‒ Дядька, верни! Дядька!

Боягорд уставился на девчонку, что цеплялась за его сапог. В ее глазах стояли злые слезы. Он даже вздрогнул.

‒ Ты кто? Откуда?

Но девчонка все кричала:

‒ Верни, дяденька, верни!

Поняв, что девочка ногу не отпустит и если конь двинется, то так и поволочется следом, Боягорд слез. Девчонка выглядела сущим волчонком: волосы спутанные, глаза, опухшие от слез, смотрят узкими щелками, щеки красные, воспаленные от мороза, губы сухие, треснутые.

‒ Откуда ты взялась? ‒ повторил он и оглянулся на Путяту в надежде, что хоть тот объяснит.

‒ Из лесу! ‒ крикнула девчонка. ‒ Отдай, дядька! Не твое! Батькино!

На вид ей было лет семь, она путалась в кожухе, явно мужском, под ним виднелась рубашонка, ноги обуты в меховые поршни, голова без платка. Замерзнет ведь, мелькнула мысль. Он присел рядом и тронул ее ручонки, которые она тут же отдернула, но он успел почувствовать, что они ледяные.

‒ Что тебе отдать? ‒ медленно спросил он, подозревая, что девочка скорей всего нездорова.

‒ Что у батьки забрал, ‒ она шмыгнула носом.

‒ Я?

Она помотала головой, потом пожала плечами, вскинула голову, осмотрела Боягордову малую дружину и ткнула пальцем в Путяту.

‒ Он!

Путята нахмурился, потом хлопнул себя рукой по лбу, протянул Боягорду ножны. Он взял, повертел и вдруг замер. Вытащил нож. Лезвие было востро наточено, а рукоять сделана из оленьего рога.

‒ Откуда? ‒ он кинулся к Путяте, тому от неожиданности показалось, что его сейчас припечатают к земле.

‒ Так мужик какой-то принес. Рвался на двор. Отнеси, говорит, покажи. Сыну Теширадовича. Да я и забыл.

‒ Где?! ‒ заорал Боягорд и действительно тряхнул Путяту за грудки. ‒ Куда ушел? Почему не пустил? Да я тебя...

Сзади дернули за полу шубы.

‒ Дядька, там батя.

Девочка тыкала пальцем в сугроб у тына. Там и правда лежал человек в одной суконной свите, видимо, его кожух и был надет на девочку. Боягорд метнулся, обхватил человека за плечи, попытался поднять, но тот был тяжел, как бел-горюч камень. Боягорд потряс его, и мужчина открыл глаза, мутные, полные засохшего гноя.

‒ Бо-яг... ‒ произнес он, ‒ вот я пришел, как обещал.

_______________________________

*Студень - январь

**Брыдлый - гадкий, вонючий

Глава 3. Побратимы

Зо́ря сидела у себя в светелке и водила по полу длинной лентой, играясь с кошкой. Было скучно. Мать куда-то спешно ушла, няньки тоже. Сейчас бы пирога с киселем. Запрет отца Зо́ря всерьез не восприняла, знала, что мать все равно заступится и все сделает по-своему. Зо́ря попыталась схватить кошку за хвост, но получила когтистой лапой по руке, ойкнула и спрятала руку в рукав.

‒ Ну, Мура, я тебе попомню, ‒ погрозила она полосатой злюке, спрыгнула с лавки и пошла в поварню.

Поварня соединялась с основной избой крытым утепленным переходом. Здесь располагалась большая печь с полукруглой заслонкой, где холопка Умила и еще две женщины из прислуги Боягорда варили похлебки, каши, пекли пироги и прочую снедь. Сейчас же за широким столом сидела девочка и жадно, роняя крошки на пол, ела пирог. Рядом с ней сидела Умила, подперев щеку рукой и гладила девочку по голове.

‒ ... а волки так выли, так выли, что у меня аж волосы шевелились... ‒ говорила девочка, не переставая жевать, отчего слова выходили нечетко. ‒ А потом снег пошел, дорогу замело...

Умила всхлипнула, утерла глаза краем передника, и в этот момент заметила Зо́рю.

‒ Вот, ‒ поспешно заговорила она с лебезящими нотками в голосе, ‒ батюшка твой приказал накормить...

Зо́ря надула губы. Значит, ей он запретил есть до вечера, а какую-то неизвестную растрепанную девочку пирогами угощает? Она уставилась на незваную гостью. Та походила на тощего галчонка: личико бледное, глаза под опухшими веками и не разглядеть, волосы на голове колтуном.