Сестра моя (СИ) - Тару Иви

Венрад смотрел, как сияют глаза девочки, которую он растил и любил, как родную, и хотел, но не мог сказать правду. Боялся, что чужим для нее сразу станет, хотя понимал, что зряшние это страхи, ну а вдруг? Слово не воробей ‒ потом не поймаешь. Нет, надо еще немного подождать. Все в руках судениц, как суждено, так и сбудется.

Рада рассматривала вышивку, потом вдруг убежала и вернулась с пояском, который вот недавно закончила. Показала отцу.

‒ Смотри, узор такой же! Я ведь его сама придумала. Считала, что придумала, а ведь это материн. Значит, она мне подсказала!

Рада закружилась по горнице, засмеялась, рубашку к лицу прижимая. Венраду тоже стало радостно, от сердца отлегло, давно он хотел дочери наследство ее отдать, да все сомневался. Рубаху, в которую был завернут младенец, он тогда выстирал, просушил как следует и в короб запрятал, но помимо этого в меховом кульке он нашел и вот этот мешочек с кольцами. Кольца дорогие, тонкой работы. Может, из купецкой семьи или огнищан мать была, да кто теперь знает. Сейчас он смотрел, как Рада приложила к вискам кольца и пытается рассмотреть себя в отражении серебряного сосуда, который стоял на полке.

‒ Красиво? ‒ спрашивала она.

Это ли Рада, которая к украшениям всю жизнь равнодушна была? Кольца, если и носила, то самые простые бронзовые, и вообще, предпочитала без них обходиться, хотя Венрад исправно подарки и все нужное девице привозил.

‒ Красиво. Вот замуж пойдешь, наденешь. Пока не стоит.

Рада скривила губы, подумала и кивнула.

‒ Да. Не стоит, а то еще позавидует кто.

‒ Ну вот, ‒ согласился Венрад с этим ее выводом, хотя сам имел в виду другое, ‒ то и верно.

‒ А что до тетки Переславы, ‒ вспомнила вдруг Рада, ‒ так она давно меня не любит, с самого начала. За что только, не пойму. Вот и наговаривает зря. Мы друг против дружки вражды не имеем. Могу перед богами поклясться, что никакого вреда ей не творила.

Венрад хотел еще что спросить, что-то очень важное, но тут в дверь стукнулись. Пришла Зо́ря, и Рада увела ее к себе в светелку. Охотничье чутье так и не оставившее его за все время жизни в Кологориве, подсказывало, что не все ладно в доме побратима: и с Переславой, и дочерью ее, и главное, с самим Боягордом. Мрачнел он с каждым днем, лицом темнел, от еды отказывался, словно не лезла в него пища праведная, глаза порой лихорадочно блестели. Болен чем-то, да не признается.

Глава 22. Обретение и потери

Княжий двор стоял недалече. Перенег возглавлял процессию. Двое мечников вели Яра с Хватом, сзади шагал Сечень, держа руку на перевязи меча. Топа с боков напирала, и он всерьез опасался, что пленных попытаются отбить.

На шум из ворот высунулись гридни, узнав Перенега, дозволили ему войти. Через какое-то время ворота отворились, но во двор пустили не всех: праздных зевак за воротами оставили.

Шум утих, люди оглядывались, перешептывались, тыкали рукой в расписные балясины на крыльце и крытые переходы между избами на высоких столбах.

Князь Любомир вышел из хором, встал, широко расставив ноги, оглядел пришедших. Десятый год он в Кологриве сидел, бояре и купцы им пока довольны были. В красном кафтане с золотным шитьем, куньей шапке, гляделся князь молодцом, хоть уж разменял четвертый десяток. Следом за ним на крыльце показалась женщина, в шелковом летнике, на плечи охабень накинут, соболями отороченный, лицо под шелковым убрусом чуть встревоженное. Рядом с ней парень лет девятнадцати, по лицу видно, что сродственник, сын, скорей всего. Одет просто, сапоги нурманские, на три клапана застежка, смотрел на всех с любопытством, весело.

Пришедшие князю и княгине поклонились со всем почтением. Перенег дело изложил, что вот поймали лиходеев, сотворивших бесчинство с купцами. Надо бы судить, да наказать по справедливости, да вот девка одна обычай соблюсти требует. Князь слушал и дивился. Потом посмотрел на связанных лиходеев.

‒ Этого, что ли, в мужья хочет? ‒ спросил он, указывая на Хвата. Видно было, что шутит, конечно. ‒ Красавец! А где девка-то? Хоть посмотреть...

Хват ощерил желтые зубы, сплюнул. Рада вышла вперед, еще раз поклонилась, посмотрела на князя. Не было в нем злобы, но и любви особой тоже не было. Тут как на качелях, куда качнешь, туда и пойдет.

‒ Что ж ты, красавица такая, лиходея себе выбрала? Аль других парней мало?

‒ Не лиходей он, княже. Оболгали его. Не творил он зла, чем хочешь поклянусь. А если убить его решите, то и мне не жить. На нож брошусь, так и знайте, что две невинные души разом погубите.

‒ Ишь ты! Да ты грозишь, что ли? ‒ бровь у князя приподнялась.

‒ Милости прошу, ‒ Рада старалась слезы до поры сдерживать, хотя они уже и брызнуть готовы, отчего ей говорить трудно стало, ‒ выслушать правду и поверить.

‒ Так какая же правда, если вот он во всем сознался, ‒ Перенег кивнул на Хвата, ‒ и на него показал?

Рада сжала кулаки, шагнула к Хвату, прежде чем ее успели остановить, она схватила его за грудки, зашептала:

‒ Ты столько зла сотворил, ждет тебя Навь темная, вечный холод и мрак. Не губи ты его, скажи правду, я за тебя Макошь просить буду, в Навь схожу, упрошу за тебя. Я умею... Слышишь?

Хват дернулся назад, из ее рук вырвался, чуть не упал, голову набычил, потом глаза поднял, вздохнул.

‒ Ладно, ‒ сказал, ‒ не было его с нами. Не мой это парень. Я его три дня назад впервые увидел. Меч мне его понравился, затем ссору и затеял. Вот так его меч у меня и оказался. Не виноватый он.

Рада выдохнула, к Яру бросилась, хотела обнять, да стражи не пустили, смотрели на князя, ждали приказа.

Князь развел руками, посмотрел весело.

‒ Ох, и девка! Повезло тебе парень! Развяжите его.

Мечники принялись исполнять, Яр выпрямил руки, опухшие от веревок, Рада к нему прижалась, он неловко обнял.

Перенег весьма довольный исходом дела, махнул мечникам, те повели Хвата прочь, он все не сводил с Рады взгляд, аж шею вывернул, крикнул на прощание:

‒ Так смотри, девка, не забудь про меня!

Родичи убитых купцов повалили следом. Во дворе остались Перенег, Сечень и Яр с Радой.

Рада волосы с лица Яра убрала, назад зачесала, все в лицо глядела, не верила, что обошлось.

‒ Как зовут тебя, молодец? ‒ спросила вдруг княгиня.

Яр смотрел на нее и молчал. Рада отлепилась от его груди, за рукав дернула.

‒ Яром его зовут, ‒ ответила за него.

‒ Это имя для людей, ‒ кивнула княгиня, ‒ а как мать с отцом назвали?

Яр молчал.

‒ Да скажи ты, не таись, ‒ попросила Рада с отчаянием. Все ей казалось, что не может все вот так просто закончиться, что еще какая-то беда их ждет, так что надо с князем с почтением говорить, не озлить ничем.

‒ Яромир, ‒ негромко сказал Яр. ‒ Такое имя мне дали.

Княгиня схватила князя за плечо.

‒ Что с тобой, сестра? ‒ удивился он. ‒ От жары сомлела? Солнце печет сегодня.

‒ Нет, ‒ княгиня посмотрела на него и чуть улыбнулась, потом повернулась к парню, что за ее плечом стоял. ‒ Сын, ну-ка иди туда, да рядом встань.

Княжич даже не удивился, исполнил. Стояли они рядом, Яр ростом повыше, второй в плечах пошире, в остальном же лицами схожие. Волосы светло-русые, глаза серые, как вода в озере, носы прямые, брови... будто от одной матери родились.

‒ Мать твою Велеславой звали, а отца Рудимером? ‒ спросила княгиня.

Яр вздрогнул и попятился.

‒ Да ты не бойся, неужто не помнишь меня? Приезжала в гости, Велеслава сестра мне родная.

Яр уставился на нее, глаза загорелись.

‒ Тетя Береся, ‒ прошептал он.

‒ Да! ‒ радостно засмеялась княгиня. ‒ Точно, ты меня так звал. Брат, да неужто не видишь, что это сестрич наш, сын Велеси?

Князь смотрел на всех и пытался жевать ус.

‒ Так ведь сестра наша, княгиня Велеслава, вместе с сыном умерла от моровой язвы, вместе их и схоронили. Разве нет? Из Гнездилова вестник приезжал. Три года как уже.

‒ Да что мне вестник, я же вижу, Яромир это!