Сестра моя (СИ) - Тару Иви

Далее он слушал, как Боягорд к дому шел, как прислушивался, страшился каждого шороха. Но как ни тяни, а не на улице же ночевать.

‒ И вот коснулся я в полной тишине ворот, а сам замер. Молил, чтобы какая собака взлаяла… но вместо этого ночную тишину крик разорвал. Плач младенца. Жена моя, Оляна, в ту ночь девочку родила. Долгожданную. Пять лет мы с ней не могли дитя зачать, только после того, как Оляна в Макошино святилище на паломничество съездила, вот тогда и затяжелела. Так уж мы с ней рады были, когда поняли, что богиня откликнулась на наши молитвы, а теперь выходит, что должен был я свое дитя отдать… Ох, не приведи никому такой ужас пережить, брат мой.

Потрясенный Венрад молчал. Живо вспомнился ему пожар в Лосинках. Как он весь замер от горя и ужаса, когда решил, что нет больше его доченьки, его Рады… Он взял Боягорда за руку, сжал.

‒ Нет тебе от меня осуждения. Боги в свои тавлеи играются, а мы для них фигурки на этой досочке. Значит, вот что с ребенком твоим случилось. Мне сказывали, что умер он вместе с женой твоей.

Боягорд взял стакан с водой, отпил, потом головой качнул.

‒ Нет. Неверно тебе все обсказали. Жена моя от родов не оправилась. Повитуха велела мне прощаться, мол, уходит лебедушка моя. Оляна это понимала, позвала меня, долго в глаза глядела, потом велела клятву дать, что сохраню дочь нашу во что бы то ни стало. Привиделось ей в бреду, что ждет наше дитя судьба страшная, точно не знала, в чем опасность, но ей и не надо было. Велела она мне клятву дать на крови, что выполню обещание или не будет мне покоя ни на том ни на этом свете. Что делать было? Пролил я кровь и сказал заветные слова. После этого жена улыбнулась и покинула меня. Улетел ее дух в Навь светлую. А я остался с дитем, обещанном Зимнему богу, и клятвой, двумя клятвами, каждую их которых не выполнить ‒ обречь себя на судьбу страшную в посмертии.

Потрясенный Венрад встал, прошелся по спальне в волнении.

‒ Да как же ты поступил? Как жил-то все время?

‒ Не знал, не понимал, но Кудослав, жрец Велеса, подсказал. Пришлось мне ему все рассказать. Знал, что не выйдет наш разговор за пределы капища. Он и предложил, что раз девочка у Макоши вымолена, должна богиня ее оберечь. А Карачуну можно и другое дитя отдать ‒ ему де, разница не важна.

От такого признания голос у Боягорда сорвался, захрипел он, закашлялся. Венрад налил из кувшина в его стакан воды.

‒ Кого ж ты отдать решил? И где дочь твоя сейчас? ‒ спросил он, уже догадываясь об ответе.

‒ Дочь моя пропала. Не довез ее Шуйц. Единственный, кому я доверить дитя свое мог. Отправил его через день после того, как Оляну схоронил, с дитем и бабой одной немой в Макошино святилище, что недалеко от Плицы стоит. Не знаю, что там случилось, но только через несколько дней вернулись обозники, вроде из Ладогарда, да на мой двор лошадь привели, дескать нашли ее недалеко от Кологрива, по клейму поняли, что из моей конюшни. Так я понял, что не добрался Шуйц до святилища, а по ране на шее и на ногах лошади ‒ что повстречалась она с волками. Не сдержал я слово жене данное.

Боягорд обхватил голову руками и застонал, смешивая боль души с болью тела.

‒ Но вторая клятва-то осталась… ‒ тихо напомнил Венрад. ‒ С ней как поступил?

‒ Да так, ‒ не отнимая рук от лица ответил Боягорд, ‒ взял в дом вдовицу с ребенком, моей дочери ровесницу, в одном месяце рождены были. Так вот и жил. Ты часто удивлялся, чего я так Миловзору баловал да тешил? Вот потому ‒ знал, что недолог ее век. Приходил ко мне в день смерти Оляны Карачун ‒ сказал, что видит горе мое, потому отсрочку дает на шестнадцать лет, но если не отдам, что обещано, будет мне смерть лютая. А чтоб не забывал, горит печать его на руке огнем, с каждым годом все сильнее и сильнее, от боли разума лишая. Эту зиму последний срок мне настал, брат.

‒ Страшную историю ты мне поведал, ‒ Венрад не осуждал, не жалел, но и надежды дать не мог. ‒ Одно тебе скажу, может, и не стоит, но не могу брата обманывать.

Боягорд вскинул на него глаза.

‒ Обманывать? Да честнее тебя человека не встречал доселе. О чем ты?

‒ Обман мой не нарочный. Если б знал твою историю, может, раньше бы признался. Рада не дочь мне. Люблю ее как родную, но кровного родства меж нами нет. Шестнадцать лет назад, живя в Лосинках, нашел я в лесу младенца в шкуры завернутого. Грела своим теплом его волчица и мне позволила его забрать. Рубаху женскую и украшения, что в пеленках нашел, я сберег. Как Рада выросла, отдал ей. Все она хотела знать, кто ее мать, да какого роду.

Боягорд резко сел, покачнулся. Но руку Венраду протянул.

‒ Скажи, верно ли то, что сказал сейчас? Не видится мне это, не слышится в бреду? Я от боли и страха уже ни в чем не уверен.

‒ Верно. Как верно то, что мы нашу кровь смешали и братьями назвались.

Боягорд встал на ноги, сделал несколько неуверенных шагов.

‒ Спасибо, брат. Легче мне стало от рассказа твоего. Как воды живой напился. Знал ведь. Знал. Смотрел на дочь твою и как чувствовал, что не чужая она мне.

‒ Но знай, Бояг, ‒ Венрад тоже встал. ‒ Ты мне брат, но Рада ‒ дочь. Я в обиду ее не дам, я-то никаких клятв никому не давал. За ее жизнь я свою отдам. Понял ли?

Боягорд вдруг улыбнулся, широко, как когда-то, когда молоды оба были.

‒ Нет. Дочь свою никому не отдам.

‒ Даже княжичу? ‒ усмехнулся Венрад.

Боягорд посмотрел, словно не понял о чем он, потом тряхнул волосами.

‒ Да надо еще посмотреть, что за княжич там. Как я понял, ни земли у него, ни людей, ни злата-серебра. Такая как Рада ему не чину еще и будет. Скажи, ты хоть знаешь, куда она делась? Неужто, правда, решилась из дома уйти?

Венрад лишь руками развел. Ушла, не побоялась. В одном был уверен, Рада знала, что делает, и вернется лишь когда сама захочет.

___________________________

*Зарукавье — своеобразные накладные манжеты на рубахе

Глава 25. Прощания

Солнце зашло за полосу леса, лишь лучи его сквозь облака прорывались, окрашивая небо кармином. Зоря накинула на голову старый плат и облачилась в залатанный шушпанчик, как обычно одевалась, чтобы Раду проведать. На улицу выходить не спешила, сперва в щелку выглянула, убедилась что пуст переулок. Стояла, не зная, там ли Ратимир, ждет ли?

‒ Эй, краса моя, ‒ раздался громкий шепот, ‒ здесь я, выйди.

Она ужиком выскользнула наружу. Увидела лишь, как рука обхватила за плечи.

‒ Пусти! Увидят!

Ратимир наклонился, улыбнулся, увидев ее в старой одеже.

‒ Да и пусть видят, мы же ничего дурного не делаем. Но если боишься глаз чужих, пойдем к реке, там спокойно поговорим.

Зоря покосилась на ограду, не стала бы матушка ее искать, переполох будет, если не найдет ее на месте. Но поговорить с парнем надо. Она кивнула, и они быстро пошли по переулку.

Ратимир привел ее к старым мосткам, где когда-то лодки стояли, а сейчас лишь гнилые бревна из воды торчали.

‒ Как отец твой? Пришел в себя?

Зоря вздохнула.

‒ Пришел. Со мной говорил. Сказал, что рано мне замуж. Что года два ждать надо.

‒ Тоже самое, что и мне сказал, ‒ Ратимир потемнел лицом. ‒ Да что с ним такое? Ладно свадьбу играть не хочет, ну так пусть ты просватана хотя бы за меня будешь. Приду к нему завтра еще раз…

Зоря лишь голову опустила, потом со слезой в голосе ответила.

‒ Матушка его в том же самом пыталась убедить, но он ни в какую. Мол, два года срок большой, а вдруг у нас все разладится, а на мне сплетня останется, что де просватана была, да не вышло ничего, значит, не то что-то со мной.

‒ Ерунду он сказал! Такое чувство, что просто отказать мне хочет и лишь предлог придумывает.

Зоря вздохнула и кивнула. Мать ей тоже самое сказала, сама же она не знала, что и думать. Отец всегда добр к ней был, что с ним случилось? Какие мысли душу бередили?

Ратимир схватил ее за руку.

‒ Поехали со мной! Мне приданое твое не нужно, у меня своего добра довольно. Мы завтра ехать в Светлозерск должны уже, домой пора возвращаться. Поехали? Никто тебя у меня не отберет. Отец твой простит потом. Вижу, любит тебя, так что не будет долго гневаться.