Сестра моя (СИ) - Тару Иви

Домой вернулся к вечеру только, вошел в пустую избу, остро кольнуло, что не пахнет теплом от печи, нет духа хлебного. Он за весь день так и не поел ничего. Прошел к полкам, стал короба с припасами перебирать, когда услышал шаги и скрип двери. Умила стояла на пороге, руки на животе сложив.

‒ Что-то с Боягордом? ‒ обеспокоился он.

Ключница головой качнула, потом склонила ее набок.

‒ Зря не женился, сейчас было бы кому кашу тебе сварить. Идем к нам вечерять. На стол накрыто уже.

Венрад уставился на нее.

‒ Боягорду лучше стало?

‒ Лежит, болезный. Это Переслава к столу приглашает, видеть хотела.

‒ Ох, боюсь, мне кусок в горло не полезет, ‒ усмехнулся он.

Умила улыбку поддержала.

‒ Все равно идем. Тебе поесть надо. Пока дочери твоей нет, я буду тебе готовить. И не спорь! Так хозяин приказал.

Венраду на душе тепло стало, Бояг, хоть и в болезни, а вспомнил о нем, позаботился.

Переслава уже в трапезной сидела и встала, как его увидела.

‒ Не побрезгуй угощением, Венрад. Знаю, ты весь день на складах был и в лавках, наверное, и не ел ничего.

Венрад увидел горшок на столе, из-под его крышки вился парок. Мясная похлебка с травами и кореньями. В желудке забурчало, потому он сел и подождал, пока хозяйка сама ему в мису не наложит черпачком варева.

Они ели молча, Умила тем временем внесла медный котелок с крышкой и носиком, разлила сбитень по чаркам. Переслава ложку еле-еле ко рту подносила, но Венрад, оголодавший за день, ел с аппетитом, и стенки мисы не забыл хлебом подтереть и в рот отправить.

‒ Добавки положить? ‒ спросила Переслава, и когда Венрад отказался, она на него так глянула, что сразу понял, настало время для разговора.

‒ Как Боягорд, лучше ему? ‒ спросил он.

‒ Спасибо. Вроде получше. Все встать грозился, еле уговорила денек еще полежать. Спросить я тебя хотела вот о чем. Почему он княжичу отказал? Ты точно знаешь. Скажи. Не бывает ведь такого, чтоб девицу от князя сватать пришли и ушли ни с чем. Что с мужем моим, что задумал?

Венрад вздохнул.

‒ Не волен я тебе этого открывать, Переслава. Мужа пытай. Это он тебе сказать должен.

У Переславы от обиды слезы брызнули, снова по щекам некрасивые пятна пошли. Венрад руку протянул и ладонь ее к столу прижал.

‒ Ты сейчас слов неправильных много скажешь, потом жалеть будешь. Меня обидеть трудно, я всякого навидался, но ты мне не чужая. Знаю, не любишь ты меня и дочь мою, но потерпи. Боягорд поправится, я сразу уйду. Сейчас бы ушел, но не могу его в беде бросить.

‒ Уйдешь? Куда уйдешь? ‒ пролепетала Переслава, не зная радоваться ей этой новости или опасаться.

‒ Да какая разница? Пора мне. Засиделся на одном месте.

‒ А как же обоз? Боягорд же обоз собирал… Неужто бросишь его?

Венрад усмехнулся. Бедная баба не знает чего больше хочет: от него избавиться или прибыль не потерять. Венрада все удачливым считали, за все годы, что он обозы водил, никаких серьезных бед с ними не случалось. Были потери, конечно, но не так, чтобы все пропало. Обычно, все товары до места в целости доезжали. И люди тоже.

‒ Княгиня Светлозерская сегодня уехала, ‒ вдруг тихо сказала Переслава, ‒ с сыном и сестричем.

Больше она ничего не сказала, что Венрад понял, что имела она ввиду: осталась Зоря не просватана, без вплетенной ленты в косу. Хотел бы утешить ее, да не знал чем. Обещать, что позже все же будет у Зори девичье счастье, не мог: не хотел лжу с языка пускать. Он уже решил, что пора ему уходить со двора побратима. Не сможет он спокойно ждать пока Боягорд зарок не исполнит. Он представил муки побратима, растившего девочку в своем доме, как дочь, зная, какая судьба ее ждет и что судьбу это он своими руками свершить должен.

Переслава видела его лицо и, видимо, что-то такое в нем углядела. Отпрянула. Похолодела так, что аж руки задрожали.

‒ Хорошо, ‒ она встала, ‒ не говори, если не можешь. Прошу только не уходить, пока муж мой не поправится.

Венрад тоже встал, поклонился и вышел. Стоя на крыльце, нашел глазами яркую точку на темнеющем небе. Волчья звезда горела ярко и он вспомнил, как показывал ее Раде, давно, еще в Лосинках.

«Вот будешь дома одна сидеть, посмотришь на нее, и я, где бы ни был, тоже на нее смотреть буду. Вот так весточку друг другу и передадим»

Венрад поднял вверх руку, приветствуя звезду и прося ее не оставить его дочь в беде. Ему показалось, что звезда вдруг замерцала, но это скорей всего оттого, что глаза заволокло влагой.

Глава 26. Пришла пора

Вода в котелке булькала, Рада кончила перетирать коренья и сухую дубовую кору, высыпала их в кипяток. В воздухе запахло горьким. Не удержавшись, она чихнула. Вытерла нос рукавом. Леденица понюхала воздух.

‒ Еще добавь, ‒ велела. ‒ Горечи мало. Оно таким должно быть, чтоб слезы из глаз…

Рада бросила в ступку еще пару кусочков коры. Леденица забрала у нее ступку.

‒ Пока не совсем стемнело, сходи за водой, а то потом не выйдешь уже.

Рада дернула плечом. Леденица вечно ее пугала, мол, не выходи ночью к Бронь-горе ‒ обратно не вернешься.

‒ Меня серая сестричка защитит, ‒ отговорилась она, но взяла ведро и вышла.

Прошла тропкой к ручью. Берега его густо заросли осокой и камышом, но в одном месте была протоптана дорожка. Рада зачерпнула воды, выкинула из нее какого-то жучка и встала на берегу. Смахнула волосы с лица, подняла голову, нашла Волчью звезду. Первый раз за все время, что жила у ведуньи, ей захотелось поговорить со светилом.

‒ Передай батюшке, что со мной все хорошо, ‒ произнесла она вслух, ‒ узнаю, как сестру спасти, так и вернусь.

Где-то в ручье плеснуло: то ли рыба, то ли водяница шалила. Скоро лету конец, дожди начнутся, а там и зимние холода. А Леденица ее в Навь с собой не берет. Запретила ей даже думать об этом, а как узнала, что Рада в Купальскую ночь сама туда дошла, да что с Елагой общалась, так ругалась долго, а потом день не разговаривала. Но позже гнев на милость сменила.

‒ Ты, девка, пойми, я не оттого запрет ставлю, что слабой тебя считаю, а наоборот: сильна ты, и от этого дел натворить можешь. То, что ты с Елагой сотворила, тому пример. Сильна, а знаний не хватает, и ума, ‒ она ткнула костлявым кулачком ее в лоб. ‒ Потому сиди, вари зелья, на охоту ходи, да слушайся меня, если, конечно, хочешь сестру спасти.

Первым делом же Рада ведунье рассказала, что ее к ней на гору привело. Леденица выслушала о ледяном цветке, о том, как не удалось Раде его лепестки оборвать, и лишь головой качнула.

‒ Ох, девка, могла это проклятье на себя ж забрать. Разве можно соваться в воду, не зная броду?

‒ Так лучше бы на себя и забрала! ‒ воскликнула тогда Рада. На что Леденица усмехнулась, пояснив, что и сестру бы не спасла и себя погубила.

Вот и приходилось Раде сейчас мысли и желания усмирять, да выполнять, что ведунья приказывала: отвары варить, собирать травы, сушить, запоминать от какой хвори какие составы лучше помогают. Рано поутру она еще и на охоту успевала сходить. Ставила силки на птиц и мелких зверей, птиц-водоплаек из лука била. Теперь они каждый день дичину ели, а еду, что из деревни приносили, Леденица в короб про запас складывала. Одних грибов сушеных уже корзинка набралась, и каждую лишнюю хлебную корочку старуха смешивала с солью и по мешочкам раскладывала. Говорила, что надо готовиться к зиме, будет она долгая и суровая, и вздыхала при этом, словно знала что-то еще более страшное, но пока молчала.

Помимо прочего, Леденица учила ее говорить с лесом. Рада и раньше немного умела, но сейчас приходилось ей слушать каждое деревце, каждую травинку чувствовать. По шороху ветра определять, откуда летит, что несет, какие новости рассказать может. Леденица постоянно придумывала для нее задания, каждый раз все затейливее и затейливее: то с водяницей поговорить, то медвежью берлогу найти и гостинцы лесному беру принести с поклоном и просьбой не разорять более борти* одной из окрестных деревень. Приходили к ней сельчане с подношением и просьбой отвадить лесного лакомку.