Сестра моя (СИ) - Тару Иви

Боягорд лишь голову опустил, слова Кудослава раскаленными каплями на душу падали, хоть и правдивы были.

Волхв пошарил на полке над головой, достал плетеный из лыка небольшой туесок, с указательный палец размером. Открыл крышку, понюхал, закрыл, протянул Боягорду.

‒ Держи. Так деве не страшно предначертанное выполнить будет. Спеши, Боягорд. Эти дни, сам знаешь, поворотные. Ночь на убыль пойдет, и дни эти Карачуну принадлежат, особую силу он в них имеет. Гнев его на город падет, если не получит свое.

Маленький туесок Боягорд сунул в кожаный кошель на поясе, ничего не спросил больше. У него словно открылось новое зрение и слух: непроизнесенное стал понимать. Волхв лишь понимающе положил руку на плечо. Потом они еще немного помолчали, каждый свою думу имея.

Кудослав проводил гостя до ворот. Непокрытую его голову осыпало снежной крошкой. Он вернулся в избу, протянул к огню стылые пальцы. Тяжела зима будет, но есть надежда на добрый исход.

На обратном пути Боягорд заехал в Гостиный двор, проверить свои лавки. Убедился, что торговля идет, хоть и не так бойко, как когда-то. Мороз людей с улиц прогнал. Ему самому почему-то жарко стало, он даже шапку снял и кожух расстегнул. Так и домой вернулся. Умила встретила, руками всплеснула.

‒ Да что ж такое! Застудишься, Боягордушка! ‒ она принялась стаскивать с него заиндевелую одежду.

После того, как Боягорд ей свободу дал, ключница изменилась, стала бойчее, но в глазах ее такая преданность горела, что ему аж неловко становилось.

‒ Рассказывай, что в доме творилось, пока болел, ‒ приказал он. ‒ И поесть чего принеси, а то в животе аж болит.

Умила быстро принесла пирога и сбитня. Ел не торопясь, малыми кусочками, потихоньку насыщая тело и очищая разум. Решение было принято, благословение Кудослава получено, он старался сохранить в себе эту решимость, не дать жалости прорасти сомнением. Он слушал про странную болезнь Зореславы, про то, что даже заморский лекарь не помог, и настои целебные, и баня.

‒ Ничего, ‒ Боягорд постарался, чтобы голос не дрожал, ‒ хорошо все будет. Кудослав велел Зорю в Макошино святилище привести, там ей легче станет.

Умила головой качнула.

‒ А согласится ли хозяйка твоя? Переслава снова к черносвитникам ходить стала. Опять говорит, что их бог сильнее наших, и что она у него дочь отмолит.

‒ Пускай, ‒ отмахнулся Боягорд. ‒ Бог един, просто ликов у него много. Мы каждого из них отдельно почитаем, потому что каждому свой черед к нам, людям, приходить, а у них он всегда одинаков, так и в чем разница?

Он поднялся и пошел по дому, трогая вещи руками, как человек, который из дальних стран воротился и вспоминает, как тут раньше все было. Он уже знал, что Венрад с обозом еще не вернулся. Наверняка на одном из погостов пережидают, пока мороз на убыль не пойдет, иначе можно же и не дойти. Ничего, побратим муж опытный, и даже хорошо, что его дома не будет эти дни. В конюшне Боягорд велел сани приготовить, самые лучшие, медвежьи полости туда положить побольше и ковром бизантским днище устлать.

Когда он вернулся, то увидел Переславу, та, видно, у дочери была и теперь смотрела без одобрения на бывшую свою холопку: почему не позвала, когда муж в себя пришел. Умила глаза отводила, но вины за собой не чувствовала.

‒ Как Зо́ря? ‒ спросил Боягорд.

‒ Все так же, ‒ почти со слезой ответила ему жена. ‒ Лекарь считает, что у нее любвная сухотка. И как не быть? Ты же парню, кто ей мил, отказал. В разлуке ее сердце плачет. И как у тебя только язык повернулся? Княжичу Светлозерскому от ворот поворот дать!

‒ Хватит, жена! ‒ негромко прикрикнул он. ‒ Довольно я твоих упреков наслушался. Был я у Кудослава, тот велел Зо́ря к Макоши отвезти.

‒ Ох, нет! ‒ Переслава прижала руки ко рту. ‒ Нет! Послушай меня, Боягорд, хоть один раз послушай. Сегодня отец Манфред ночную службу проводит, будут славить скорое рождение божьего сына. По их вере в эти ночи чудеса случаются. Разреши мне пойти к ним, будем молитвы читать и просить о чуде.

‒ Так по их вере или по твоей тоже? ‒ уточнил он. ‒ Знаю, что ты к иной вере склонилась и уж давно. Но запретить не могу ‒ вольна ты славить тех богов, каких хочешь. Иди. Но одна не ходи, возьми с собой в сани девку сенную.

У Переславы от волнения глаза заблестели. Она поклонилась мужу и пошла собираться. Как только сани с женой со двора выкатились, Боягорд спустился в погреб, вытащил бочонок с хмельным медом.

Дворовые люди увидели хозяина, который в людскую спустился, повскакивали.

‒ Вот, хотел порадовать вас, люди мои верные, за то, что пока болел, вы дело свое не бросали, а трудились, как и должно.

Он поставил бочонок на стол и вышел, слушая вслед одобрительные возгласы и хвалу себе. Умилу и Зо́рю угостить медом оказалось тоже просто. Умила из рук хозяина и яд бы приняла, а Зо́ре все равно было, что пить: к губам поднесла, сделал глоток. Боягорд велел дальше пить, она послушно выпила.

Пустой туесок из лыка, он бросил в печь. Тот вспыхнул ярким красным пламенем и очень быстро превратился в обугленный комочек.

_________________________

*Бортничество («борть» — дупло дерева) — старейшая форма пчеловодства, при которой пчёлы живут в дуплах деревьев.

** Листопад - октябрь

***Грудень - ноябрь

****Студень - декабрь

Глава 27. Серый хвосток

Леденица выглядела даже довольной, что с ней редко случалось. Обычно она или шутила зло или ворчала. Рада ее ворчания не боялась, но тут даже немного притихла.

‒ Давно надо было мне какую девку-сиротку себе взять, ‒ ухмыльнулась ведунья, поглаживая руками мех новых сапожек. ‒ То-то удобно. Ты и варишь, и шьешь и еду добываешь.

‒ Ага. Какая ж сиротка тебе зайцев столько бы набила? Тебе еще и сопли ей подтирать бы пришлось. ‒ Раде приятно гляделось на то, как старуха прилаживает ремешки на ногах. Глядишь, меньше жаловаться на боль в суставах будет.

‒ А вот из волчьего меха лучше было б, ‒ заметила Леденица и усмехнулась, видя, как Рада сверкнула глазами. ‒ Ой, да шучу.

‒ Вот обидится серая сестричка, как кусит, ‒ пообещала Рада.

Леденица погрозила пальцем. Такие разговоры скрашивали им вечера, когда они перебрасывались шутками и вспоминали друг другу разное.

Так потихоньку Рада узнала историю Леденицы, как жила она в соседней с Бежаницами деревне, в семье мужа. Те занимались рыбным промыслом, ловили рыбу, сушили, вялили, в Кологрив возили на продажу. Как после разбойного налета осталась она одна-одинешенька, всех родных или убили, или в полон угнали. Никого не смогла выкупить. Своего добра не осталось: все забрали лихие люди, а односельчане не смогли денег дать, им своих сперва выкупить хотелось. Так и осталась она в пустой разоренной хате. Подумала да и ушла на Бронь-гору к местной ведунье.

‒ Вот почему ты так часто в Навь ходишь! ‒ не сдержавшись воскликнула как-то Рада. ‒ Ты своих там ищешь?

Старуха лишь усмехнулась.

‒ Что их искать? Про всех знаю, кто какую судьбу горькую прожил, одного найти не могу. Не знаю жив или мертв. Сыночек у меня в ту ночь пропал. Не уберегла. Как напали на нас, так я с ним на руках к лесу побежала, но Малятка мой тяжеленький был, я его в овражке спрятала, а сама дальше бежать, думала, за мной погонятся, не заметят его. Долго по лесу бегала, в болото забрела, а как выбралась, так не нашла сыночка своего. То ли отыскали его лиходеи и утащили с собой, то ли в чащу забрел и пропал.

Она рассказывала это без слез, видно, за столько лет уж ничего от них не осталось, зато Раду накрыло жалостью. Живо она это представила, и в носу у нее мокро стало. Она хлюпнула, рукавом утерлась.

‒ Так он жив? Если ты его в Нави найти не можешь? ‒ спросила она.

Леденица лишь плечами пожала. Не знала. Сколько раз не ходила, у кого только не спрашивала, никто не видел, не знал или не хотел отвечать. Скрыты пути сыночка от матери оказались.