Сестра моя (СИ) - Тару Иви

‒ Неужто нет способа ее оживить? ‒ Она смотрела теперь пристально. ‒ Не верю, чтобы ты, повелитель Нави, тот, кто соединяет два мира, за порядком следит, не можешь сотворить такого.

‒ Говоришь, сестры вы с ней, так вот знай. Кровь рождает кровь. Сможешь своей кровью ее сердце напитать, будет сестра жива, как и прежде.

Рада сделал шаг к сестре, но серебряное платье той вдруг пошло изморозью и каждый камешек самоцветный превратился в длинную острую иглу. Но Рада все равно руки протянула, за плечи Зорю обняла и к себе прижала. Сотни иголок вонзились в ее тело, но она даже звука не издала, лишь сильнее к себе прижимала.

‒ Зоренька, сестренка, выходи за Ратимира, пусть у вас счастье и любовь до конца ваших дней будут, ‒ шептала она на ухо сестре. ‒ Яру передай, коль увидишь, что любила и любить буду до самой последней капельки крови моей.

Показалось или щеки у Зори порозовели. И вот один слабый “тук” послышался. Ража замерла, а потом бросила взгляда вниз, увидела, как окрасился красным Зорин наряд, почувствовала, что ноги слабеют, но сцепила зубы и велела себе стоять.

Зоря внезапно отшатнулась, руку подняла ко лбу приложила.

‒ Ох, где я? Рада, что с нами стало?

Губы у Рады плохо слушались, но она улыбнулась, потом на Карачуна посмотрела.

‒ Ты обещал. Верни ее матери.

Карачун встал, развел руками, голову склонил в знак согласия. Потом в его руке появился длинный посох с навершием в виде звериной морды, такой же, как и на крыше. Рада притянула голову Зори к себе.

‒ Скажи матушке, чтобы ледяной цветок из твоей груди вынула. Запомнишь ли? Скажи, она проклятие наслало, на ней оно лежать и будет, коль не выполнит.

Зоря хотела что-то ответить, но Карачун стукнул посохом об пол. Зорю окутал снежный вихрь и она пропала из глаз, а когда снежный вихрь распался, то никого кроме Рады и Карачуна в горнице не осталось.

***

Венрад жил возле дуба второй день. Так мать его велела, а к дубу волчица привела, которую та упросила помочь. Лошадь запаха зверя боялась, но исправно бежала, пока впереди не показался дуб. Венрад сани поставил на бок, накрыл шкурами, сделал себе из них защиту от ветра и холода. Костер давал достаточно тепла, чтобы не замерзнуть, и охотнику оставалось лишь ждать. Он не знал сколько дней понадобится. Леденица пояснила, что время по иному в разных мирах течет. Задумавшись, он не сразу услышал чей-то приглушенный вскрик, и вскочил, когда крик стал громче. Он бросился к дубу и увидел там Зорю в одной нижней рубахе, с перекошенным от ужаса лицом. Тут же вытащив ее и отведя к костру, он набросил на не меховой кожух, сверху еще и полостью медвежьей накрыл.

‒ Венрад! ‒ она цеплялась за него, как утопающий за соломинку. ‒ Венрад, там Рада! Рада там осталась!

Он прижал ее к себе и долго гладил по голове, а потом решительно встал. Поставил сани на полозья, запряг лошадь, усадил закутанную в меха девицу и погнал к дому, даже не задумываясь, как найти к нему дорогу. Но, видимо, такая уж эта была волшба, что встал он на верный путь и вскоре приехал в Кологрив.

Зорю он внес на руках в дом, посадил на лавку в горнице. Крикнул, подзывая челядь. Первой вбежала Умила. От неожиданности у нее чуть ноги не подкосились.

‒ Не стой, баню топите, горячей воды сюда неси. Отогреть девку надо.

Зоря выпуталась из шкур, схватила Венрада за руки.

‒ Почему за Радой не пошел? Дочь свою в ледяном царстве оставил!

‒ Это выбор ее был, ‒ глухо ответил он. ‒ Вы с ней кровь смешали, сестрами стали, как мы с Боягордом. Побратимы друг за друга клянутся жизнь отдать. Вот и Рада свою за тебя отдала. Кто ей воспрепятствовать мог? Сама она это решила, сама выбор сделала.

‒ А мне как со всем этим теперь жить? ‒ всхлипнула она, потом прислушалась. ‒ Что это? Плачет кто? Матушка!

Она сорвалась и побежала по дому, как была, в рубахе и босиком. У материнской спальни оттолкнула сонного челядинца, вынула засов, распахнула дверь. Переслава за ней стояла и крик свой на полувздохе оборвать успела.

‒ Матушка! Здесь я, живая. Рада меня спасла! Вытащила из ледяного плена.

Переслава, не веря глазам, руки протянула, дочь схватила.

‒ Что это? У тебя рубаха в крови… ‒ пролепетала она. ‒ Ранили тебя?

Зоря опустила голову, посмотрела на красные разводы и капли на груди.

‒ То не моя кровь, то Рады. Матушка, сказала она, что ты меня прокляла, нечаянно, что ледяной цветок у меня в груди живет, тобой подаренный. Знаю, не хотела этого, но вина на тебе за то, что Раду все годы ненавидела, зла ей желала, хоть и видела, что любим мы друг дружку. За что, матушка?

Переслава смотрела на дочь, которая ладонь на грудь положила и терла ее, будто там болело сильно. А ведь и правда болит, поняла она. И руку на свою грудь положила. Там холод стоял. Она прислушалась, присмотрелась. Увидела! Ахнула. Вот про что дочь говорила! Взаправду ледяной цветок в нее в груди буйно рос, лепестки острые, как иглы, но стебель и корешки из груди Переславы выходили. Невидимые простым взором, но смертоносные для того, кого коснулись. Вихрем пронеслось в ее памяти все годы, прожитые в доме Боягорда. Поняла, что не было меж ними любви, потому и деток им больше Лада не послала, не хотела, чтобы те без любви росли. И что страх ее за единственное дитя, из года в год лишь сильнее становился. Может, сердце ее беду чуяло, а может, то чуры сны вещие посылали, но чужая девочка в доме, стал той, в ком все страхи ее воплотились. Отсюда и ненависть и злоба и черные помыслы.

Зоря смотрела на мать, как у нее лицо кривится, губы дрожат, глаза слезами наполняются, кинулась к ней, обняла. Переслава устала сдерживаться, закричала в голос, застенала раненой птицей. В груди остро и звонко лопнуло, от боли она на пол осела, скорчилась, коленки к груди подтянула и замерла. Зоря бросилась на нее сверху.

‒ Матушка! Не умирай! Не оставляй меня одну на белом свете. Прощаю я тебя и ты меня прости. Ничего плохого между нами быть не может и не будет, жизнью клянусь.

Переслава шевельнулась, Зоря облегченно выдохнула. Жива матушка, слава богам! Но и с ней что-то происходило. Она провела руками по щекам, телу, руку к глазам поднесла. Розовая кожа, теплые пальцы, шее жарко аж стало. Губы ее растянулись в слабой улыбке, но тут же сжались, стоило ей о сестре вспомнить. Радушка! Родная, как же ты без меня, а я без тебя?

Она опустилась на пол рядом с матерью, обняла ее и слезы смешались на их лицах.

Боягорд вышел на шум, увидел сидящего за столом Венрада. Молча сел рядом. Впервые нечего им был сказать друг другу. Умила прибежала с подносом, поставила перед каждым по чаше сбитня. Венрад отпил, плечами передернул, только сейчас понял, что промерз за все это время сильно.

Боягорд руку протянул к чаше и замер. Быстро-быстро, чуть рукав не порвав, оттянул его. Чиста была кожа, ни следа от печати не осталось. Он схватился на это место второй рукой, сжал, растер, словно не веря, что ничего не болит, что ушло проклятье терзавшее его столько лет. Венрад лишь посмотрел на побратима, понял все, но снова промолчал. Так и сидели за столом, а над чашами вился парок, пахнущий медом и травами.

Глава 31. Темная Навь

Необычная тишина стояла эти дни на купеческом подворье. Сам Боягорд днями пропадал в лавках или на складах, проверял товары, рядился с другими купцами, обсуждал скорый отъезд обозов. Домашние его тихие ходили. Переслава Зорю отпаивала травами, которая нет-нет да и покашливала. Лечила дочь, а сама вещи собирала. Придирчиво. Что пригодится, что нет, что можно с собой забрать, что оставить придется. Так же и Зорины сундуки перебирала. Приданое у дочери богатое, не стыдно и в дом князя войти, правда, все больше сомнения ее терзали: а верно ли княжич вернется за невестой своей? Как бы не была в ней сильна обида на мужа, но прежде всего до счастье дочери думала.

Знала она непостоянство молодых сердец. Не забудет ли за долгую зиму деву, которой обещался? Пробовала с Зорей про это говорить, но та лишь улыбалась робко и все прижимала к груди старую свою варежку, детскую, с вышитой красногрудой птичкой, вторая где-то уж давно потерялась. Уехала бы Переслава давно, и дочь увезла, если б точно знала, что не приедет в Кологрив княжич из Светлозерска. Зоря же вовсе о том не думала, непривычно тиха была, молчалива. Переслава списывала все на ужас ею пережитый, надеялась, оправится и вновь собой прежней станет. Лишь бы приехал тот, что сумел сердце ей разбередить.