Лекарь для хана (СИ) - Погорелова Галина

— Нет. Не поможешь ты мне.

— Гуля…

— Я о том давно поняла, потому и не шла к тебе – зазря лишь печалить.

— Я же рядом буду.

— Не будешь, – она отрицательно покачала головой. – Ведь тебя, Айше, я тоже не вижу: со мною ты не останешься. Уедешь из Берке. И скоро.

— Кто же меня отпустит, не выдумывай, – я попыталась скрыть, как испугалась ее тона. Даже подумала, что она смерть мне кличет, но Гульнара уже поймала за руку.

— А если же не уедешь, – перебила она, опять не дав влезть, – если тут останешься, сама же знаешь…

Верно, выходит, подумала, – все же кличет…

Фраза повисла в тишине, но закончить ее никто из нас так и не решился. И я промолчала, хоть и правда знала – носила в себе этот страх с тех пор, как переступила порог Берке. Но теперь его видела и она – прозревшая девочка из степи, по-своему пытавшаяся меня защитить.

Если я останусь в этом городе, мне тут не выжить.

Глава 69

Я так и не вернулась к прерванной фразе. Не только не нашла для Гульнары ничего подходящего, но еще и малодушно обрадовалась, что мне помешали ответить.

В дверь неожиданно постучали. Мы же, смотревшие друг на друга, обе вздрогнули: после таких признаний любая весть показалась бы дурной, но в этом, спасибо Господу, я ошиблась.

Принесла ее Умай.

— Хатун…

— Случилось что? Беда?

— Не беда… Весть от Кутлуга-ички.

— Проходи же, – я поманила ее к нам.

— Нет. Мешать вам не буду, весть у меня короткая.

От ее внимания не укрылись ни мое побледневшее лицо, ни мокрые ресницы девчонки. Но, едва расслышав родное имя, я все равно растянула губы в улыбке – ничего не смогла с собой поделать.

— Темир-бей воротился…

— Где он?! Здесь?

— Да что ты, хатун, – она замахала руками, не дав мне подняться с постели. – У себя он.

Я несколько мгновений рассеянно моргала, порываясь вскочить, но смирилась: меня не то что из дворца, из нашего крыла в такую пору никто не выпустит. Кутлуг, конечно, молодец – порадовал хоть этим, но мог бы добавить подробностей. Мог бы и лично явиться.

Зыркнув на Умай, я приструнила радость.

— А Саида?

— Тут она. В темнице при ханском дворце.

— Я хочу ее увидеть, – выдала я сама себе, отчасти догадавшись, почему ички не спешил меня будить.

Чтобы просьбами своими его не доставала.

— Утром же, хатун, – подавив зевок, сонно заметила Умай. – Он велел тебе приготовиться и ближе к полудню ждать его, а до того носа из покоев не показывать.

Выходит, я попаду на допрос так скоро... Не повезет – и на казнь тоже.

Сообразив, что с последней тянуть не станут, настроение у меня резко вернулось к прежнему.

Но хорошо бы до того свидеться с Темиром. Через Умай я ведь передала ему еще одно поручение: допросить Саиду первым. Тайно. Да и получилось ли у него вытащить из нее правду – другой вопрос.

— Поутру к Темиру сбегаешь, – обратилась я к ней. И пусть верила, что он сам во дворец поспешит, лучше было перестраховаться. – Попроси его, чтобы пришел ко мне, да побыстрее.

— Сбегаю, хатун, – Умай уже попятилась, и ей в пару увязалась Гульнара.

— А ты куда? Обожди... С тобой мы не закончили.

Дожидаться ее Умай не стала, прикрыла дверь.

Взгляд же девчонки опустился к полу, и улыбка вышла то ли виноватой, то ли просящей.

— Дай пойду. Спать лягу.

— Гуля…

— Не надо, Айше.

— Что не надо?

— Держать меня.

Странно же, но это «держать» относилось вовсе не к тому, что я цеплялась за ее запястье – между слов оно горело.

Высвободившись, она добавила тише:

— И жалеть не надобно… С тобою мы уж не встретимся, когда час придет, но я за все тебе благодарна. Ты это помни: не будь тебя с малых лет моих, я бы сгинула давно.

— Гульнара…

Кое-как я не выдала грусти, понятной для моей переменившейся девочки. Но пока собирала слова в кучу, не успела открыть рта – она уже юркнула к двери, там обернувшись.

— А я ведь его и раньше видела.

И вновь понятно, кого. Непонятно лишь, где. В ставке моего деда хан не появлялся на моей памяти ни разу, но Гульнара объяснила.

— Видела во снах… Так чтоэто– новое во мне всегда и было. Дремало только.

— И часто?

— Часто. С осени прошлой…

Я умолчала тот факт, что с осени на него и легло проклятие, не помешав ей высказаться.

— …не ведала, кто он такой, – продолжила она смущенно, с вернувшимся на щеки румянцем. – А тут, когда пришел той ночью… Представь же, не признала его сразу, как он меня перепугал. Он же во снах моих сильный и здоровый был. Как сейчас. Каким ты его сделала.

— Не я, Гуля, – я помотала головой, все-таки разродившись с ответом. – Не одна же я. Вот это ты должна знать: ты его спасение. Твоя любовь. Ваша… Любит он тебя чисто, каким бы ни был. Потому ему рядом с тобой легче – душу ты его врачуешь. Но о том никому. Слышишь? Никому не вздумай наболтать. И не забывай: любовь тут – не радость, а слабое место. В него же первым и бьют... А о том, – прежде чем попросить ее о последнем, я сама взвесила мысль, будто Борчи во мне сидел, – о том, что дар в тебе этот проснулся, не говори тем более. И ему не говори…

— Почему же? – удивленно спросила она, уловив мой неозвученный протест. – Нет, ты не подумай. Я и не говорила еще.

— И не нужно – не мути воду… От слов лихо одно.

Не знаю, поняла ли она меня или же нет, но кивнула.

— Пойду я...

И посмотрела опять по-взрослому, мудро, притворив за собой дверь.

На таком «веселом» мы с ней и разошлись. Наседать дальше я побоялась, замечала же и без того, как все эти разговоры ей костью в горле давят. К тому же мне и самой не помешает переварить услышанное. И принять, чтобы в дальнейшем как минимум не обидеть, а где и помочь.

Что может чувствовать человек с ее способностями, я понимала лишь отчасти: сильного дара предвидения у меня не было.

Зато он был у Борчи.

Свои умения старик растерял – на время или навсегда, тут уж кто его разберет, – но именно он мог оказаться полезным для Гульнары, как никто другой.

Ворочаясь на простынях, мне даже пришла на ум дерзкая мысль: свести их на этой общей почве. Но как такое устроить, придется подумать. И захочет ли Борчи вообще ввязываться, ведь его срок уже закончился – это я тоже приняла. Как и то, что он все еще оставался здесь, во дворце, со мной, исключительно по своей воле.

Однако же бросить ее тут мне было бы куда легче, будь при ней кто-то понятный. Свой. Кому не страшно и открыться.

Все жекамунуженкам.

Авидящему– умеющий слушать.

И к Джанибеку с подобным Гульнаре не пойти. Хоть и глупая пока, а должна же понимать: если он и это в ней примет, если и не откажется от ее умений, то пророчествами своими она такой мути наведет – черт ногу сломит.

Нет, за любое слово отвечать придется. И за любой совет... Может, оттого и Борчи, имея такую силу, применял ее так скупо. И едва ли Тайдула-хатун понимала, насколько непрост был ее «верный» нокер и каких дел он мог наворотить.

Так что уж лучше пусть молчит – в себе свои кошмары носит...

…

До зари я так и не уснула.

С трудом вытерпела остаток ночи, маясь и головной болью, и предстоящим днем. А еще нет-нет, да и примеряла на себя Гулины пророчества.

Что толку себе врать – я очень хотела уехать. И на дворец этот бы не обернулась, не будь тут ее, но вместе с тем боялась оставить Гульнару одну. Особенно после того, что она поведала о своем будущем.

С другой стороны, коль судьба снова даст мне шанс на свободу и на счастье с Темиром, то я прогневлю и Бога, и черта, отказавшись от всего во второй раз.

Не выберусь из Берке – действительно погибну.

Может, не сразу. Может, даже не от удавки и не от иных здешних методов. Но там, где не справится петля, сладит время.

Я просто не привыкну: истреплюсь вся, изъем себя быстрее, чем это сделают другие. А дальнейшее принуждение использовать дар, лезть в чужие души, выковыривать чужую боль либо же чужую гниль выжжет меня и того быстрее.