- Даже не смей, поняла? – шипит в мою сторону, отбрасывая руку, пока Адония охает над матерью, приписывая мне то, чего я не делала.
- Она ударила её! – округлённые глаза в надежде, смотрящие на Эйтлера, который просто должен поверить. Ударила? Я никогда никого не била. Но сейчас понимаю, что ей бы врезала знатно. Эйтлер вместо поддержки для новоиспечённой невесты произносит.
- Это не моя забота, меня больше волнует ребёнок.
- Маорика лжёт! – голос Адонии поднимается до визга, и она смотрит на меня, призывая признаться. – Она не может быть в положении! Кардиус!
Смотрит на него, ожидая, что он раскроет секрет интимных встреч. Но, как бы он не относился к невесте, такими подробностями разбрасываться не будет, я уже поняла.
Никогда не дразнила детей, всё же педагог. Но сейчас неимоверно хочется разозлить Адонию ещё больше. Вывести из себя, чтобы дорогой муж посмотрел, кого намерен взять в жёны.
- Однажды была в положении, отчего теперь не могу? – пожимаю плечами, основываясь на сведениях, которые мне были даны разными людьми. – Обычно такое бывает, когда жену навещает муж.
Адония тут же покрывается пятнами и раздувает ноздри, а потом оборачивается к матери, ища поддержки.
- Повитуха придёт с минуты на минуту, - умирающим голосом говорит та. Вот бы её на роль Бабы Яги на наши утренники, дети бы по-настоящему испугались, а добрая Маргарита Павловна была слишком узнаваема и добродушна.
- Мне надо в уборную, - подаю голос, потому что мне следует перепрятать маленький секрет из руки.
- Подождёшь! – фыркает Эйтлер.
- Нет. Но я могу сделать это здесь, - нарочно говорю, с уверенностью смотря ему в глаза. Наверное, желай по-настоящему, я бы никогда не набралась смелости сделать то, что теперь. Но сейчас это была игра. – Пожалуй, там, - указываю на угол у камина, и Кардиус округляет глаза, не веря, что я сделаю это. И единственное, на что я готова – разыграть спектакль. Быстро соображаю, что делать, если он меня не остановит, и делаю несколько шагов, взывая к небесам, чтобы он меня остановил.
- Прекрати, Маорика! Ты словно сошла с ума! Идём, я сам тебя провожу, и только попробуй что-нибудь выкинуть.
Глава 12
Я всегда была слишком предсказуемой. Боялась лишний раз что-то сделать, потому что у меня был статус учителя. А после этой череды увольнений и нападок на педагогов: какие фотографии нельзя размещать, что вы должны держать моральный облик и появляться даже на пляже не в купальнике, а в буркини. Тут я утрирую, конечно, но рамки нам были очерчены жёсткие.
И если раньше я могла помолодеть лишь душой, то теперь наоборот, тело было куда моложе. Мы идём с Кардиусом по коридору, и отчего-то улыбаюсь, словно моя выходка позволила мне снять часть верёвок, сдерживающих по рукам и ногам.
- Такое чувство, что ты здесь впервые, - слышу голос за спиной и оборачиваюсь. Я перешла около пяти шагов, в то время как Эйтлер остановился. Он словно намеренно меня проверял, и я проверку не прошла.
- Кислородное голодание повлияло на память, - сочиняю на ходу. Но отчасти есть в этом доля правды.
- Лучше бы ты занялась вышивкой или оранжереей, а не своими книжками. Они лишь испортили тебя.
- Книга – друг человека, - повторяю в миллионный раз, но в то же время в первый здесь. – Она тренирует ум.
- Женщине идёт его отсутствие, - парирует артефактор, толкая дверь, и я решаю, что следует как можно быстрее разобраться с тем, что мне было дано незнакомкой, а не препираться с Кардиусом.
Оказываюсь в полутёмном помещении без окон, понимая, что подобие стула с дырой – это местный унитаз, о чём говорит и характерный запах. Но мне не привыкать, в деревне и не такие «домики» принимали гостей.
Как назло, нет ни свечи, ни выключателя, и свет проникает лишь из коридора. Оборачиваюсь к мужу, который стоит, широко расставив ноги и сложив на груди руки.
- Здесь слишком темно.
- Ты забыла, как пользоваться лампами? – подкидывает он брови, но тут же поджимает губы, будто вспоминая о чём-то. – Неужели, ты действительно в положении? – вопрос больше риторический.
Не понимаю, как это взаимосвязано, но препираться не буду. Мне на руку то, что он щелчком включает тусклое свечение горизонтальных полосок на стенах, чем-то напоминающих светодиодные ленты, и я, наконец, могу закрыть дверь и разжать ладонь, чтобы увидеть, что искололо мне руку.
Это серьги с чёрными камнями в форме овала. Не знаю, что за минерал, возможно, гагат или шунгит. Или же здесь собирают что-то другое, но выглядят сдержанно и красиво. Быстро меняю серьги, отправляя те, что висели на мне в корсет, и нарочно принимаюсь шуршать юбками, создавая видимость посещения этого места. Кардиусу хватило ума отойти на пару метров, чтобы создать мне личное пространство. Может, он не до конца негодяй?
Когда возвращаемся обратно, мать почти пришла в себя, и я не сразу замечаю старуху, что молчаливо смотрит на меня, и девчонку лет тринадцати рядом с ней. Мысленно сжимаюсь, встречаясь взглядом с повитухой, потому что у неё белые не только волосы, но и глаза. Это бельма, и она слепа. А девчонка рядом – помощница и поводырь.
- Это она? – поворачивается старуха ко мне ухом, будто пытается выслушать что-то.
- Да, - тут же отзывается Летта. – Рада Хаиса, это моя дочка. Скажите, что видите.
Старуха протягивает руку, и тут же девочка берёт её, чтобы подвести ко мне.
Я не люблю фильмы ужасов, всегда была ужасной трусихой, и Лёня часто смеялся надо мной. Сперва по-доброму, потом со злобой. Теперь же я попала в один из фильмов, став его главной героиней. Костлявая рука, обтянутая тонкой кожей так, что видно почти каждое сухожилие, тянется, пока не касается моего платья, хватаясь за юбку, и девочка отпускает повитуху.
Старуха ведёт слишком большим носом, который, в отличие от других частей тела, не считая ушей, растёт всю жизнь. Наверное, чтобы с каждым годом напоминать всё сильнее, что жизнь клонится к закату. Не знаю, сколько ей лет, но она явно не пользуется косметикой, да и в нашем мире +100 никто не производит.
Пока одна рука еле держит моё платье, вторая резким движением впечатывается мне ладонью в живот, и я от неожиданности ахаю. Как она, не различая ничего, сделала это?
Только, пожалуй, меня больше должен заботить вопрос о том, какой вердикт она вынесет.
Пальцы перемещаются, как пауки вправо, потом возвращаются обратно, и её ладонь замирает, а губы шепчут немые слова. Перевожу взгляд на девчонку, что стоит в паре шагов от меня. Она осматривает комнату. И по одежде видно, что на завтрак, обед и ужин у них один хлеб. Не могу прочесть мысли, но отчего-то кажется, словно она завидует всему, что видит. Людям, которые позвали сюда, замку, что распахнул свои двери. Она встречается взглядом со мной. И я понимаю, что её зависть принадлежит и мне. А старуха выносит вердикт.
- Понесла.
Глава 13
Кажется, до моих ушей доносится стон. Это Адония, мечты которой только что разбились о рифы суровой реальности. Смею догадываться, что она представляла себя матерью наследника: единственной и неповторимой.
- Она лжёт! – не может сдержать в себе гнев, который рвётся наружу, и её красивое лицо искажает маска злобы. А мать хватает её за руку, сжимая, чтобы заставить младшую дочь замолчать.
Старуха медленно поворачивает голову на голос, и Адония тут же меняется в лице. Больше нет той уверенности, с которой она только что заявляла свои слова. Она стоит около кровати, и её лицо выражает тревогу.
- Я никогда не лгу, девчонка, - скрипит недовольный голос, и старуха протягивает руку в сторону, чтобы тут же её подхватила помощница. Хаисе не обязательно говорить, чего она хочет. Кажется, ребёнок настолько хорошо чувствует её, что понимает любое движение или мимику. Они вместе неторопливо надвигаются на сестру, которая замерла в испуге, не в силах оторвать взгляда от старухи.
