Помощница антиквара (СИ) - Санд Амари

— Но вы же понимаете, что эти люди причастны? — пробормотала, ошарашенная поворотом событий. — Я ни словом не соврала: все мои видения подтвердились. Получается, я — единственный свидетель? — По спине пробежала холодная капля пота. — Они же устраняют свидетелей. Очевидно, что я следующая? Вы ведь этого не допустите? — посмотрела на мужчину с отчаянием.

— Разумеется, — процедил Ермаков. — Я сделаю все, чтобы вас защитить. Мне пора идти, а вы набирайтесь сил — они вам скоро понадобятся.

Он снова ушел, оставив меня наедине со страхами. Меры безопасности были приняты: теперь у двери тюремного лазарета посменно дежурили гвардейцы, а сиделка все время находилась поблизости и не уходила дольше чем на полчаса. Для меня потянулись томительные часы ожидания и вынужденного безделья.

— Есть у вас хоть какие-нибудь книги или учебники? — взмолилась я к вечеру. Отоспаться мне удалось на несколько дней вперед, а вот знаний отчаянно не хватало.

От нечего делать я перебирала воспоминания Александры, касающиеся использования витрамагии. Время ожидания позволило собрать обрывки из ее жизни и сложить часть картины.

Поначалу ничего толком не получалось. Чужая память подобна океану, где каждый фрагмент — как обломок корабля, раскиданный по берегу после шторма.

Но я научилась фокусироваться, отфильтровывать ненужное и искать полезное. Мои действия отдаленно напоминали реставрационную работу, с тем лишь исключением, что по осколкам я собирала человеческую жизнь.

Глава 5

Дни потянулись нескончаемой чередой. Стены лазарета давили своей монотонностью и скукой. Я изнывала от вынужденного безделья. Моя творческая натура, привыкшая к постоянной работе, требовала пищи для ума.

В памяти Александры не хватало деталей. Из бального платья удалось извлечь слишком мало данных. Они касались лишь временного отрезка непосредственно перед балом и после. Чтобы выстроить цельную картину личности девушки, требовались фрагменты детства, взросления, других ярких событий. Мне казалось важным составить полное представление об Александре Витте — хотя бы потому, что теперь ее тело принадлежало мне.

Появление Ермакова, даже если оно сулило новые испытания, стало отдушиной. Он ворвался в палату стремительно, не распыляясь на формальности вроде банальной вежливости.

Ни малейшего намека на уважение к личному пространству. Вдобавок дознаватель явился не один.

Следом за ним, придерживая под мышкой объемный сверток, вошел высокий худощавый мужчина лет сорока пяти. Его бледное лицо с острыми скулами обрамляли черные гладко зачесанные волосы, слегка тронутые сединой на висках. Глубоко посаженные глаза смотрели на меня проницательно и в то же время устало.

От незнакомца веяло скрытой силой с едва уловимой меланхолией. Если я не ошибалась, именно он присутствовал на эксперименте с ядовитой кружкой. Только в прошлый раз держался за ширмой, поэтому не удалось его толком разглядеть. Теперь же я заметила каждую мелочь во внешности и строгой одежде.

— Александра, познакомься с Игнатьевым Велесом Алексеевичем, — с ходу обратился Ермаков. — Эхомагом и одним из ведущих специалистов Тайной канцелярии. Если помните, он присутствовал на нашей беседе в качестве наблюдателя.

— Здравствуйте, господа, — я кивнула, стараясь не выдавать невольного напряжения.

Велес склонил голову в легком поклоне. Его оценивающий взгляд скользнул по моему лицу, ничуть не стесняясь рассматривать меня, как редкую зверушку.

— Присаживайтесь, господин Игнатьев, — пригласил Ермаков, указывая на табурет. — Александра, мы принесли еще один предмет для проверки вашего дара.

Велес передал сверток, внутри которого оказалась тюремная роба с резким запахом. Я поморщилась, не испытывая ни малейшего желания прикасаться к таким вещам.

Но кто бы тут интересовался моим мнением?

Я сняла перчатки, почувствовав легкое покалывание в пальцах, и прикоснулась к засаленному сукну, пропахшему едким потом. Волна чужих эмоций, обрывки фраз и образов потоком хлынули в сознание.

Я увидела темную сырую камеру; единственным источником света была щель под дверью. На грязном топчане сидели двое мужчин и негромко переговаривались.

— Недолго нам тут куковать, — просипел один простуженным голосом. — Завтра же нас вытащат оттуда.

— Хорошо, что везде есть свои люди, — усмехнулся второй. — Главное — не допускать промахов.

— О чем ты? Все надежно. Мы уже спрятали концы в воду. Никто ничего не узнает и никогда не докажет.

Я вздрогнула, выныривая из видения. Руки дрожали, сердце бешено колотилось. Александра уже слышала эти голоса, когда часами стояла под дверью и ждала, когда за ней придут.

— Заключенные сидели в соседней камере, — выдавила я, стараясь унять дрожь в голосе. — Они говорили о том, что их скоро освободят. Упоминали о «своих людях» и о том, что подчистили хвосты.

Ермаков внимательно выслушал и скрипнул зубами. Игнатьев смотрел с нескрываемым интересом, подмечая мое волнение и дрожащий голос.

Я вновь сжала одежду в руках, пытаясь уловить еще хоть что-нибудь. На этот раз дар пробился глубже, открывая более жуткую картину.

К голосам двух незнакомцев прибавился третий, полный холодного презрения и ненависти. Этот громкий шепот с резкими нотками я уже слышала прежде. Это голос Георга Витте, отца Александры.

— Избавьтесь от ублюдочного отродья, — прошипел он. — Пусть сгниет здесь и побыстрее.

Я обомлела и отдернула руки от тюремной одежды, как от раскаленного железа. Отвращение к бессердечному человеку захлестнуло меня черной волной. Боль предательства была настолько сильной, будто я вновь оказалась с Игорем в лаборатории за миг до взрыва реактивов.

Воспоминание о словах отца в сознании Александры было практически стерто, как будто она хотела поскорее об этом забыть. Считывая ее память, я приняла ночные голоса за кошмары, которые преследовали бедную девушку каждую ночь. Но, как выяснилось, кошмары происходили наяву.

— Георг Витте, — выдавила я, с трудом сдерживая накатившие эмоции. Глазами, полными слез, я посмотрела на старшего дознавателя. — Ночью он договаривался с теми двумя, хотел избавиться от… «Ублюдочного отродья». Сказал, что ненавидит дочь и желает, чтобы от несчастной поскорее избавились. В прошлых видениях я приняла эту часть ее памяти за кошмары. Александра плохо спала, день и ночь для нее слились воедино, и она посчитала разговор галлюцинацией. Но теперь я уверена: Александра узнала отца, попыталась его позвать и тем самым подписала себе смертный приговор.

Ермаков сжал кулаки. Его лицо закаменело. Он молчал, пристально глядя на меня, будто пытался понять, не обманула ли я его и не разыграла ли спектакль.

Велес тяжело вздохнул, не сомневаясь в правдивости моих слов. Если он также считывал память предметов, то сталкивался с тем, что эмоции жертв захлестывают настолько, что ощущаешь их как свои. А я все, что касалось Александры, воспринимала близко к сердцу.

— Велес Алексеевич, — я повернулась к мужчине, — вы можете считывать мысли, чувствовать эмоции тех, кому принадлежали вещи? Что вы испытываете, когда заглядываете в сознание другого человека? Видите ли вы его истинные намерения?

Эхомаг покачал головой. На его лице промелькнула легкая печальная улыбка.

— Мой дар ограничен, госпожа Витте. Я могу считывать отпечатки прошлого с предметов, видеть события, связанные с ними, слышать голоса и чувствовать отголоски эмоций. Но проникнуть в сознание человека мне не под силу. Чужие мысли доступны лишь менталистам — а это еще более редкий дар, чем эхомагия.

Я хотела продолжить распросы, но Ермаков приложил палец к губам, давая понять, что следует помалкивать. Очевидно, господин Игнатьев был посвящен не во все тайны, а мои способности простирались дальше, чем умения эхомага из Тайной канцелярии.

— Понятно, — я кивнула. — А как мне научиться контролировать дар? Иногда я считываю прошлое предметов, когда совсем этого не хочу. Это сказывается на моем здоровье, вызывает постоянное истощение.