Макс Короватый
Призрак КОДОНА
Призрак КОДОНА. Макс Короватый.
ПРОЛОГ: ВХОЖДЕНИЕ В СОМУ
Она не начиналась и не заканчивалась. Она просто была. Как гравитация. Как тишина между ударами сердца.
Представь себя каплей дождя, падающей в океан. Но океан этот – не вода. Он – всё. Вспышка чужой радости при виде искусственного заката в Пирее. Холодный ужас «Тихого», чувствующего, как в его разум ввинчивается чуждая воля. Ярость «Призрака», ломающего решётку кода в Осадке. Спокойная, ледяная логика алгоритма, высчитывающего траекторию патрульного дрона над Шпилями. Сладковатый запах гниения из Зоны. Чистый, геометрический восторг теоремы, рождающейся в «Улье».
Это Сома. Море. Поле. Язык. Реальность на уровне ниже атома, выше мысли.
Она течёт. Но не как река. Как полифония. Миллиарды паттернов – мыслей, чувств, данных, воспоминаний – сплетаются, сталкиваются, резонируют. Одни паттерны жёсткие, кристально-чёткие, выстроенные в безупречные решётки. Это – Статики. Они поют гимн Порядку. Каждая нота на своём месте. Каждый импульс – под контролем.
Другие – живые, изменчивые, хаотичные водовороты. Они жаждут роста, смешения, мутации. Это – Динамики. Их песня – джаз импровизации, где диссонанс иногда прекраснее гармонии.
А между ними – Шум. Фоновая статика мира. Плач «Плачущих», застрявших между водой и стеклом. Шёпот «сомнамбул», жаждущих внимания. Эхо Великого Раздора – той войны, что расколола не земли, а сами законы восприятия. И тихий, непрекращающийся гул миллионов «Тихих» – тех, кто лишь смутно чувствует это море, даже не подозревая, что плавает в нём.
Всё это – реальность Талассии. Не камни и металл. Информационная пыльца, которой дышит мир.
Иногда в этой симфонии возникает… сбой. Искра. Паттерн настолько странный, что он не вписывается ни в порядок, ни в хаос. Он просто есть. Как нота, которой нет в партитуре, но без которой музыка теряет смысл.
Представь два голоса. Один – грубый, прошитый болью и сталью, но с генетической памятью о запахе жасмина под настоящим солнцем. Другой – изящный, кристальный, мыслящий метафорами чистого света, но несущий в себе детский страх темноты. Они не должны были встретиться. Их соединила чужая воля и чужое отчаяние.
Теперь они – диссонанс, который грозит стать новой гармонией. Или – финальным аккордом, после которого наступит тишина.
Эта история – об их ноте. О том, как два сбоя в огромной машине мира решили не просто выжить. А – спеть.
Прислушайся. Это не слова. Это – ощущение. Вибрация на грани слуха. Трещина в зеркале твоей реальности. Они уже рядом.
Погрузись. Сома холодная. Она помнит всё.
Глава 1: Дно цифрового мира
Воздух в Осадке был густой, липкий, с характерным привкусом – будто языком провести по контактам перегоревшей платы: горьковато-сладкий оттенок разлагающегося энергогеля, едкая кислинка озона и стойкое послевкусие железа, словно от укушенной в спешке губы. Кайр давно перестал его замечать, этот вкус. Он стал частью фонового шума существования, как стук импланта в виске или вечный гул вентиляции где-то на верхних уровнях.
Он замер на ржавой балке, некогда бывшей частью несущей конструкции Серверного Леса – а теперь просто перекладиной над тридцатиметровой пропастью, на дне которой клокотала жизнь Осадка. Нет, не жизнь. Брожение. Информационное, социальное, биологическое. Сотни тысяч Тихих ютились в каменных ульях, выгрызенных в бетонных стенах древних дата-центров. Напротив, на изъеденной коррозией поверхности, мерцала искажённая голограмма – реклама дешёвых пси-скриптов «Блаженство за грош». Половина пикселей давно сгорела, превращая идиллические образы белоснежных пляжей и зелёных лесов в сюрреалистичный кошмар: багровые всполохи неба над кислотно-жёлтым морем, деревья, изгибающиеся в такт несуществующей музыке. Это была поэтика сбоя в её самой примитивной форме – красота, рождённая от поломки. Кто-то внизу орал, споря о «чистоте» данных. Где-то пахло жареным синтезатом и человеческим потом.
«Стабильность паттернов Сомы в секторе: 47%. Уровень фонового шума: 8.3 по Резнику. Целенаправленные ментальные эманации в радиусе двадцати метров отсутствуют. Рекомендация: сохранять режим тихого сканирования.»
Голос в кохлеарном импланте был ровным, бесцветным, лишённым даже намёка на интонацию. Система тактико-информационной поддержки «Скальпель» – стандартный комплект оперативника Директората Санитарии. Кайр молча щёлкнул языком, отключив звуковой канал. Цифры были иллюзией. Настоящую картину давало не сканирование, а чувство.
Осадок для него не был просто скоплением ржавого железа и немытых тел. Он был состоянием Сомы.
Для Тихих – низшей, бесправной касты потребителей – Сома оставалась незримым фоном, атмосферным давлением реальности. Они плавали в её паттернах, как слепые рыбы в мутной воде, не подозревая о её существовании. Кайр же, прошедший полный курс тренировок Директората, ощущал её кожей. Вернее, той частью сознания, которая теперь всегда была слегка отрешена от тела. Здесь, на Дне, Сома была больной. Она пульсировала беспорядочными, лихорадочными всплесками – отзвуками миллионов неконтролируемых мыслей, нелегальных пси-трансляций, сломанных сновидческих скриптов. Она «липла» к краям восприятия, пытаясь затянуть в свой водоворот дешёвых чудес и коллективных кошмаров. Местные, Призраки, выработали к этому иммунитет, их психика покрылась своего рода когнитивной мозолью. У Кайра была дисциплина. Дрессировка. И холодный груз в черепе.
Он провёл пальцами по гладкому, нечувствительному шраму на левом виске. «Осколок Прометея». Артефакт. Анафема. Причина его стремительного падения из рядов элитных оперативников, работавших в сияющих шпилях Гелиополиса, до уровня дворника, выгребающего цифровой мусор из самых вонючих подворотен империи. Имплант обычно молчал. Мёртвый, холодный осколок квантово-кристаллической матрицы, вживлённый в ткань мозга. Но иногда… иногда он отзывался.
Как сейчас.
Не боль. Не голос. Вектор. Тупое, настойчивое давление где-то за глазом, словно внутренний компас, стрелка которого намертво залипла, указывая вглубь лабиринта из полуразрушенных ферм и светящегося техномусора. Это не было частью протоколов «Скальпеля». Это шло от импланта. Было личным. А значит, в параноидальной логике Директората, – подозрительным.
Он бесшумно спустился по хаотичному каркасу, его чёрный, лишённый каких-либо опознавательных знаков комбинезон «санитара» сливался с тенями. В правой руке, привычно и легко, лежал тотем. Неуклюжий гибрид гаечного ключа и кристаллического жезла. В его сердцевине, за армированным стеклом, мерцал тусклым ровным светом синтетический кодон Гноссис – стабильный, предсказуемый, одобренный Конклавом Семи. Инструмент для точечного, хирургического воздействия. Подавления. Очистки. «Тиширования».
Задача на сегодня была проста, почти скучна: Призрак по кличке Глитч. Мелкий спекулянт крадеными паттернами сентиментальных воспоминаний. По данным агентуры, его логово располагалось в узле под названием «Склеп» – заброшенном массиве хранения эпохи до Великого Раздора, где до сих пор, как призраки в машине, кружились в бесконечном цикле фрагменты забытых миров.
Вход в «Склеп» оказался треснувшим шлюзом. Воздух внутри сменился – стал сухим, стерильным, пропахшим озоном от статики и пылью веков. Грохот Осадка остался снаружи, его сменило низкое, вибрационное гудение. Гудение спящих гигантов. Ряды серверных стоек уходили в темноту, и лишь редкие синие индикаторы жизни мерцали в ней, как светляки на болоте. Сома здесь была иной. Не агрессивной, а… задумчивой. Полной древних, зацикленных эхо. Место было опасным. Старые, нестираемые данные имели свойство кристаллизоваться в Соме, порождая спонтанные автономные сущности – «сомнамбул». Пси-вирусы, способные вцепиться в незащищённый разум и кормиться его вниманием, пока жертва не превратится в пустую оболочку, бредущую по заранее запрограммированному маршруту.
