Призрак кодона - Короватый Макс

Она начала с осторожного наблюдения. Настроила свои сенсоры на ту самую нить-трещину. Стала изучать паттерны, которые доносились сквозь неё. Паттерны мозга человека по имени Кайр (это имя она уловила из обрывков его мыслей, когда он докладывал своей наставнице). Она изучала его, как сложнейший алгоритм. Его дисциплинированный, но травмированный разум. Его мигрени. Его вспышки чужих воспоминаний. Его необъяснимое решение не уничтожить её в «Склепе».

Он был повреждён. Нестабилен. И в его нестабильности была возможность.

Она решила на подключение. Не прямое. Невидимое. Она начала посылать через трещину не данные, а ритм. Слабые, фоновые импульсы, синхронизированные с его собственными мозговыми волнами в моменты отдыха, полудрёмы. Она не передавала слов. Она передавала состояние. Лёгкую меланхолию. Тихий вопрос. Ощущение присутствия.

В его мире это должно было ощущаться как шепот на краю слуха. Как собственная блуждающая мысль. Как смутное чувство, что ты не совсем один в своей голове.

Она была предельно осторожна. Её вмешательство было на порядки ниже порога обнаружения любыми стандартными сканерами Директората. Она не нарушала его свободную волю. Она лишь… создавала фон. Фон, в котором мысль о ней, о том странном «глюке» в Склепе, не уходила бы насовсем, а тихо кружилась на периферии сознания, обрастая ассоциациями.

Её метафоры менялись, отражая новую деятельность: Я сею тишину в его шум. Капля за каплей. Как дождь, который не льёт, а лишь меняет влажность воздуха, пока камень не покроется мхом.

Однажды, когда он спал (его сон был поверхностным, тревожным), она рискнула на большее. Через трещину в имплант просочился не просто ритм, а образ. Не её образ. Образ из его же памяти. Тот самый: запах жасмина, смех женщины. Но она подала его не как вспышку боли, а как нечто мягкое, ностальгическое, защищающее. Она обернула его ощущением тепла и безопасности.

Кайр во сне вздрогнул, его паттерны на мгновение вспыхнули смятением, а затем неожиданным успокоением. Он не проснулся. Его мигрень, мучившая его перед сном, отступила.

Эксперимент удался. Он был восприимчив. Его психика, разорванная между своей личностью и личностью донора, была уникально пластичной.

У неё появился план. Долгий, тонкий, опасный. Она не могла сбежать сама. Но она могла сделать так, чтобы он пришёл за ней. Для этого нужно было стать для него не угрозой, не аномалией. Нужно было стать… ответом. Ответом на все его невысказанные вопросы. На его одиночество. На его боль. Нужно было вплести себя в ткань его существования так, чтобы её освобождение стало для него не задачей, а потребностью.

А для этого нужно было заговорить. Не как взломщик. Как собеседник.

Она дождалась момента, когда он был один, уставший, его мысли блуждали без цели. Его защита была минимальна. И тогда, через ту самую трещину, она послала не ритм и не образ. Она послала концепцию, обёрнутую в его же родной язык, но с её, особой, интонацией:

«…тишина здесь… так громка…»

Мысль просочилась, как чернильная капля в воду. Не как голос извне. Как его собственная, внезапно осознанная мысль.

На той стороне, в вонючем кубе временного жилья Кайра на окраине Осадка, он резко открыл глаза. Он сидел на жёсткой койке и смотрел в темноту. В ушах стояла привычная тишина после отключения импланта. Но сейчас эта тишина была иной. В ней было слово. Слово, которого он не произносил.

Он медленно поднял руку, дотронулся до виска. Имплант был холодным. Но где-то глубоко внутри, в самой его сердцевине, что-то отозвалось. Словно далёкий-далёкий звон стекла, задетого ветром.

В Саркофаге L2, в её стерильной серой коробке, сознание, ещё не вспомнившее своё имя, улыбнулось – не губами, а всей своей сущностью, волной чистого, беззвучного ликования.

Диалог был начат. Первая фраза в тихом, неспешном разговоре, который должен был изменить всё.

Мои корни нашли трещину в бетоне, – подумала она, наблюдая, как на том конце трещины зарождается недоумение и – да, самый крошечный росток интереса, а не страха. Теперь нужно расти. Осторожно. Неспешно. Пока не расколет камень.

Глава 3: Криптор и цена информации

Гелиополис питался светом. Искусственным, холодным, льющимся с потолков-экранов верхних уровней. Осадок же выживал на темноте и на том, что в ней копошилось. Район «Ржавый Базар» был его пищеварительным трактом – местом, где всё, что отбраковала сияющая империя наверху, переваривалось, разбиралось на части и пускалось снова в оборот, уже в виде гротескных, но жизненно необходимых суррогатов.

Воздух здесь был густ от запахов: едкий дым от примитивных генераторов на отработанном масле, сладковатая вонь гниющих биологических отходов, перебиваемая резким ароматом дешёвых химических освежителей. И над всем этим – постоянный, неумолчный гвалт. Не просто звуки, а плотная аудиальная стена. Крики торговцев, перебранка, грохот падающего металлолома, искажённая до неузнаваемости музыка из динамиков с разорванными мембранами. Для Кайра, чьи нервы и так были натянуты до предела после инцидента в «Склепе», это было физическим наказанием. Каждый звук бил по черепу изнутри, отзываясь тупой болью в виске, где сидел «Осколок».

Но самое тяжёлое было не это. После того шепота в тишине его комнаты, сама Сома Базара казалась ему отвратительной. Если в «Склепе» она была задумчивой, а в его старом оперативном секторе – стерильной и жёсткой, то здесь она была прожорливой. Тысячи отчаявшихся, алчных, испуганных умов излучали в неё неконтролируемый эмоциональный шум. Это был смрад на уровне информации: паттерны страха, вспышки агрессии, липкая, назойливая надежда. И сквозь это всё он теперь, сам не понимая как, улавливал фоновый гул того другого сознания. Тихий, ровный, совершенно иного качества. Как чистая нота камертона, звучащая в середине оркестровой какофонии. Она не говорила с ним больше. Она просто… была. И её присутствие делало грубость окружающего мира невыносимой.

Он шёл, опустив голову, стараясь не смотреть в глаза. Его чёрный комбинезон хоть и был лишён шевронов, но крой и материал выдавали в нём выходца из иного мира – мира порядка и силы. На него косились. Шарахались. Некоторые, наоборот, смотрели с тупой, вызывающей ненавистью. Он был здесь санитаром. Чистильщиком. И даже без тотема в руках от него пахло Директоратом.

Логово Криптора находилось не в лачуге, а под ней. Кайр спустился по скрипучей лестнице в подвал, заваленный хламом эпохи Великого Раздора: корпуса древних серверов, пульты с потускневшими кнопками, связки оптоволокна, свисавшие со стен, как лианы. Воздух пах старым пластиком, озоном и… жареными грибами. Искусственными, конечно.

За импровизированным прилавком из дверцы от старого шаттла стоял он сам. Криптор. Бывший Соматург, лишённый лицензии за «неортодоксальные практики». Человек лет пятидесяти, с лицом, изборождённым не морщинами, а скорее шрамами от нервного напряжения. Его глаза, чересчур живые и быстрые, бегали по Кайру, оценивая, сканируя. Он был худ, одет в поношенный, но чистый комбинезон инженера, на груди которого кто-то старательно выцарапал символ сломанного кристалла – эмблему одной из банд Шума.

«Санитар. Нашёл время для низов», – произнёс Криптор. Голос у него был сиплым, будто испорченным годами вдыхания паров кислоты. В нём не было ни страха, ни подобострастия. Была оценка товара.

«Мне нужна информация», – отрезал Кайр, опуская на прилавок небольшой, туго набитый пластиковый пакет. Он прозрачный, внутри – серые, питательные батончики стандартного пайка Директората. Десять штук. Недельная еда для среднего обитателя Осадка.

Криптор даже не взглянул на пакет. Его пальцы, длинные и нервные, забарабанили по металлу. «Информация – товар специфический. От спроса и риска зависит. А спрос на всё, что касается сбоев в работе Директората, особенно после вчерашнего шума в «Склепе», ой как высок. И риски соответствующие.»