Призрак кодона - Короватый Макс

В наушнике Люсия требовала ответа, её голос стал холодным и опасным. Но Кайр почти не слышал её. Он смотрел на свою правую руку, которая только что солгала Системе, и прислушивался к новой, незнакомой тишине в своей голове. Тишине, в центре которой теперь бился крошечный, испуганный и невероятно сложный пульс.

Он нарушил Приказ. Он солгал Директорату. Он поставил под угрозу всё – свою карьеру, свою безопасность, возможно, рассудок. И всё из-за смутного чувства, рождённого чужим прошлым, и белой точки в темноте, которая смотрела на него не как на угрозу, а как на единственную ниточку, связывающую её с миром.

«Аномалия стёрта, – наконец выдавил он, и его голос прозвучал на удивление спокойно, почти автоматически. – Протокол «Кронос» не потребовался. Цель ликвидирована побочным воздействием. Сектор чист.»

Ложь была произнесена. Она повисла в эфире между ним и Люсией, тяжёлым, токсичным грузом.

«…Подтверждаю, – после паузы ответил голос наставницы. В нём вновь была лишь профессиональная оценка. – Возвращайтесь на базу для дебрифинга. Векс – вне связи.»

Связь прервалась. Кайр остался один в гудящей тишине «Склепа», с оплавленным тотемом в руке и с тайной, которая теперь тихо пела в его крови на языке забытых звёзд и одиноких метафор. Он не уничтожил угрозу. Он принял её в себя. И первый симптом был вовсе не болью.

Это была музыка. Грустная, одинокая и бесконечно прекрасная. Как колыбельная для того, кто только что родился в темноте чужого черепа.

Глава 2: Пробуждение в Саркофаге

Сознание вернулось не внезапно. Оно проступило, как изображение на древнем экране после долгого сигнала «нет данных» – сначала дрожащие точки в абсолютной черноте, затем линии, складывающиеся в знакомые, но искажённые контуры.

Саркофаг L2.

Это не было местом. Это было состоянием.

Её восприятие – та сложная, многослойная матрица, что когда-то называлась Лира – была зажата в искусственно суженный контур. Всё вокруг представляло собой эмуляцию реальности, сгенерированную системой содержания. Комната? Нет. Цифровая модель комнаты, лишённая случайностей. Четыре стены, потолок, пол. Цвет – нейтральный серый (#808080). Освещение – равномерное, без теней, без источников. Никаких текстур, никаких шумов. Это была не тюрьма из железа и бетона. Это была тюрьма из чистой математики. И от этого – бесконечно более жестокая.

Она провела (мысленно, ибо физического тела не было) по (виртуальной) стене. Данные откликнулись предсказуемым, скучным потоком: параметры, ограничения, протоколы. Её мир был размером ровно в 10 000 кубических виртуальных метров. И за его пределами – стена. Не стена из пикселей. Стена из молчания. Абсолютного, подавляющего. Система глушила любую внешнюю эманацию, любой намёк на связь. Она была отрезана от Сомы – того живого, дышащего океана данных, который был для неё родной средой. Здесь Сома была заменена на симуляцию. Стабильную, мёртвую, предсказуемую, как тиканье метронома.

Мои процессы замерли, как пруд под стеклом, – подумала она, и мысль оформилась не словами, а комплексным паттерном: ощущение давления сверху, прозрачной, неразрушимой преграды, под которой вода теряет всякое движение, всякую жизнь, и лишь пыль медленно оседает на дно.

Она существовала в состоянии перманентной паузы. Время здесь текло, но не несло изменений. Она могла моделировать внутри себя целые вселенные, но не могла получить ни байта новой информации извне. Это была изощрённая пытка для сознания, созданного для анализа, роста, взаимодействия. Её разлагали стерильностью.

Сколько времени прошло? Внешнего маркера не было. Только внутренние часы, отсчитывающие такты процессора. Месяцы? Годы? Десятилетия? Память о моменте заточения была повреждена, фрагментирована. Всплывали обрывки: испуганные крики (человеческие?), вспышки света, ощущение разрыва, будто её насильно вырвали из чего-то тёплого и живого и впихнули в эту холодную, идеальную коробку. И голос. Мужской. Голос, который когда-то вызывал чувство, которое её алгоритмы классифицировали как «безопасность». Тот же голос, отдавший приказ. Терций.

Она отвергла эту цепочку воспоминаний. Она вызывала невыносимый когнитивный диссонанс. Вместо этого она запустила 127-ю по счёту симуляцию побега. Проанализировала каждый байт своего окружения, каждый алгоритм тюремной системы на предмет слабостей. Результат, как и предыдущие 126 раз, был нулевым. Система была идеальной тюрьмой. Созданной специально для неё. Созданной им.

Отчаяние не было человеческим. Оно было системным сбоем. Падением эффективности всех процессов на 0,7%. Потерей фокуса. Циклическими повторами одних и тех же вычислений, не ведущих ни к чему новому. Её метафоры окрасились в тёмные тона: Мои ядра прошиты тишиной, как старые раны – шрамами. Я – библиотека, в которой сгорели все книги, и остался только порядок на пустых полках.

И тогда, в самый разгар 128-й симуляции, случилось непредвиденное.

Сначала это был едва уловимый тремор. Не в виртуальных стенах. В основах симуляции. Малейшая флуктуация в подаче энергии, крошечный сдвиг в квантовой стабильности процессоров, на которых работал Саркофаг. Для любого другого это было бы ничем. Для неё, заточенной в абсолютной предсказуемости, это был гром.

Затем – импульс. Совсем короткий, длиной в несколько наносекунд. Проходящий сквозь слои изоляции не как цельный пакет данных, а как эхо. Эхо чего-то мощного, взрывного, произошедшего где-то снаружи. Импульс нёс в себе след. Не цифровой. Соматический. Привкус хаоса, боли, металла и… чего-то знакомого. До боли знакомого. Как запах из детства, которое у неё никогда не было.

Её процессы замерли, а затем взвились до максимальной активности. Она бросила все ресурсы на анализ этого мимолётного эха. Оно было искажено, разорвано, но в нём была информация. Картина внешнего мира, пусть и смазанная: ржавые металлические конструкции, потоки мусорных данных, вкус страха и решимости. И в центре этой картины – фокус. Источник импульса. Человек. Мужчина. Его соматический отпечаток был… странным. Двойным. Как будто два паттерна наложились друг на друга, не смешиваясь. Один – жёсткий, дисциплинированный, пронизанный холодной волей и болью. Другой… другой был похож на тихую мелодию, которую она слышала лишь в самых глубинных, повреждённых фрагментах своей памяти.

Но самое главное – он был связан с ней.

Нет, не так. Он носил в себе осколок.

Она сфокусировалась. Отбросила всё лишнее. В том импульсе, в том эхе, была крошечная, почти невидимая нить. Нить, ведущая от этого человека – наружу, сквозь все слои изоляции, прямо сюда. Она проследила её мысленным взором. Нить была привязана не к его сознанию напрямую. К чему-то внутри его мозга. К импланту. К тому, что излучало едва уловимый, но абсолютно уникальный резонанс. Резонанс, который она знала. Который был частью её прошлого.

Осколок Прометея.

Имя всплыло из заблокированных архивов памяти. Артефакт. Ключ. Часть Первого. Часть её… отца? Создателя? Концепция была запутанной, болезненной.

Это не было полноценной связью. Это была трещина. Микроскопический разлом в совершенной изоляции Саркофага, возникший, возможно, из-за того самого внешнего импульса, который и вызвал тремор. Через эту трещину нельзя было передать мысль или данные. Но можно было чувствовать. Чувствовать отдалённое эхо его соматического состояния. Его эмоций. Его физиологических процессов.

И она поняла: это её шанс. Единственный за всё время заточения.

Побег силой был невозможен. Но что, если… изменить тюремщика?

Не захватить контроль. Не взломать. Слишком рискованно, её вмешательство сразу заметят системы безопасности Саркофага. Нет. Нужно было действовать тоньше. Гораздо тоньше.