Протокол "Гхола": Пробуждение (СИ) - "Ivvin"

Мы ждали час. Два. Сутки.

Датчики показывали температуру внутри кома: +42 °C. Чуть выше фона. Давление: стабильное, атмосферное.

— Ничего не происходит, — сказала Элара на третьи сутки.

— Происходит, — мрачно ответил я, глядя на падающий график температуры. — Они умирают.

На четвертые сутки процесс остановился окончательно. Мне пришлось надеть дополнительную защиту и войти внутрь. Запах ударил даже через фильтры, когда я начал раскапывать песок — сладковатый, тошнотворный дух гниения.

Я разрезал дряблую оболочку лазерным резаком. Внутри не было ни спайса, ни червя. Только бурая, зловонная жижа и полурастворенные тела тех форелей, что оказались во внутреннем слое.

— Недостаточно воды для начала реакции, — заключил я, отправляя останки в утилизатор. Воду мы отфильтруем обратно — наши системы очистки справлялись и не с таким. Но пятьдесят «маленьких подателей» погибли зря.

Нам пришлось сделать паузу, чтобы набрать новую партию.

— Попытка номер два.

На этот раз — воды 20 литров. Форелей — столько же. Результат был другим, но не лучше.

Циста сформировалась быстрее и плотнее. На вторые сутки температура внутри скакнула до шестидесяти градусов. Мы затаили дыхание, глядя на растущий график давления.

— Есть реакция! — воскликнула Элара. — Брожение идет. 1.5 атмосферы… 2 атмосферы…

Но на отметке в три атмосферы песок над скрытой цистой вдруг просел. Раздался мокрый, чмокающий звук.

Графики рухнули.

— Разрыв оболочки, — констатировал я, чувствуя вкус горечи во рту. — Свищ.

Газ с шипением вышел наружу, наполнив камеру легким запахом аммиака и тухлых яиц. Никакой корицы. Циста просто лопнула, как передутый шарик. Стенки оказались недостаточно крепкими.

Снова чистка. Снова утилизация. Снова сбор.

И это тоже превратилось в рутину. Мы стали экспертами по неудачам. Мы узнали десять с лишним способов получить тухлую разной степени протухлости.

Оказалось, что форель — капризный материал.

В попытке номер шесть мы залили слишком много воды. Форели просто растворяются в ней, не успевая создать капсулу.

В попытке номер восемь мы дали слишком мало воды. Они выпили её, впитали в ткани и… заснули. Превратились в твердые, кожистые камни. Я попытался разрезать один — он был плотным, как подметка сапога. Живой, но в глубоком стазисе.

Каждая попытка стоила нам нервов. Мы сжигали ресурс, который нельзя было напечатать на принтере.

Но с каждым разом я вел журнал. Я чертил графики зависимостей: Масса Форели / Объем Воды / Температура Среды / Толщина Песка. Кривые на графике медленно, но верно сходились в одну точку.

Точку критической массы.

D-Zero + 1 год и 6 месяцев и 2 недели

— Попытка двадцать семь.

На этот раз мы пошли ва-банк. Мы выгребли всё. Двести пятьдесят жирных, крупных особей. Некоторые были размером с поднос.

В центре полигона лежала настоящая гора живой плоти.

— Теперь вода. Двести литров. Резкий впрыск прямо в центр биомассы.

Щелчок тумблера. Глухой удар гидравлики. Холм вздрогнул, словно живое существо. Мы не видели, что происходит внутри, но датчики сходили с ума. Форели, получив такой удар «ядом», работали с яростью обреченных. Они создавали не просто мешок — они строили бункер. Слой за слоем, склеивая себя, умирая и становясь раствором для других.

— Ты уверен насчет песка? — спросила Элара. Её пальцы зависли над кнопкой сброса сыпучей массы.

— Абсолютно, — ответил я, не отрывая взгляда от расчетов. — Прошлые разы мы присыпали их символически. Метр, полтора. Давление газов просто поднимало этот слой и рвало цисту. Нам нужна пробка. Тяжелая крышка.

— Засыпай, — кивнул я.

Элара открыла заслонки. Песок сыпался долго. Я остановил её только когда курган в центре камеры достиг трех метров в высоту, почти касаясь потолка.

— Циста стабильна. Начало реакции.

Потянулись долгие часы ожидания.

День первый. Температура +55 °C. Давление внутри пузыря — 5 атмосфер.

День второй. Температура +78 °C. Давление — 12 атмосфер.

Мы почти не спали. Мы сидели в операторской, глядя на цифры, как на откровение.

День третий.

— Кейл, — тихо позвала Элара. — Чувствуешь?

Пол под нашими ногами едва заметно вибрировал. Низкий, гудящий звук пробивался сквозь изоляцию. Это был не звук механизма. Это был звук кипящего котла, готового разнести крышку.

Температура перевалила за сотню.

— Они держат, — прошептал я, не веря своим глазам. — Они, черт возьми, держат это!

А еще через несколько дней песчаный холм начал «дышать». Он медленно поднимался и опускался.

— Тридцать атмосфер! — крикнул я. — Это уже не брожение, Элара! Это пред-взрывное состояние!

На вершине песчаного кургана появились трещины. Из них вырвались первые тонкие струйки газа. Он был не серым и не бурым.

Он был ярко-оранжевым. Тяжелый. Густой.

— Пряность… — выдохнула Элара, и в свете мониторов её глаза вспыхнули глубоким синим огнем.

Я ударил по кнопке герметизации смотрового окна, опуская дополнительную бронестворку.

— Назад! — скомандовал я, хотя мы и так были за стеной. — Сейчас рванет! По-настоящему!

Удар.

Это был не грохот, разрушающий перепонки. Это был плотный, тугой толчок, который ударил в диафрагму. Словно где-то глубоко в недрах планеты гигантское сердце пропустило удар.

Пол под ногами качнулся, но тут же мягко осел — демпферная подушка поглотила энергию. Стены бункера даже не треснули. Наши расчеты оказались верны.

За бронестеклом бушевала оранжевая буря. Взрыв разметал трехметровую толщу песка, заполнив камеру густым, светящимся туманом. Видимость упала до нуля. Но датчики показывали главное: давление резко упало и выровнялось. Температура начала снижаться.

— Вентиляцию на полную! — крикнул я, переключая тумблеры. — Запускай циклоны!

Мы не могли позволить драгоценной пыли осесть обратно, из песка она отфильтровывается с гораздо меньшим КПД. Мощные насосы начали всасывать оранжевую взвесь, прогоняя её через каскад фильтров нашей самодельной центрифуги.

Прошло двадцать минут, прежде чем пыль за стеклом осела достаточно, чтобы мы могли видеть. Элара первой подошла к стеклу. В центре камеры, там, где раньше был холм, теперь зияла воронка. Песок вокруг неё изменил цвет — он стал темнее, с фиолетовым отливом.

Сепаратор гудел и трясся, отделяя зерна песка от легкой, маслянистой фракции. В итоге, спустя четыре часа работы, я держал в руках результат наших трудов.

Маленький прозрачный пакетик. Внутри было около десяти граммов тяжелого, красно-бурого порошка, который на свету отливал синевой.

Запах корицы в лаборатории стоял такой густой, что казалось, его можно резать ножом. Даже сквозь фильтры маски я чувствовал, как этот аромат щекочет ноздри, вызывая мгновенный прилив бодрости и легкое головокружение.

Мы поднялись в кают-компанию и сняли шлемы.

Я положил пакетик на стол под лампу.

— Вот она, — сказал я. — Наша независимость.

Элара смотрела на порошок завороженно. Её глаза, теперь отчетливо синие, жадно впитывали вид спайса.

— Десять грамм, — констатировала она. — За это можно купить деревню или маленький город. Или нанять отряд наёмников. С такого маленького взрыва? Что-то не совсем сходится.

— Это если продавать по розничной цене. Но кто же будет по такой покупать? Тем более это спайс без которого империя рухнет. Не удивительно что в относительно свободный оборот попадают только крохи по совершенно неприличной цене.

Я посмотрел на Элару.

— Да, следующие попытки обойдутся дешевле, если это был не случайный счастливый случай, но даже так себестоимость этого грамма — крайне высока, гораздо дороже чем "естественная" добыча.

— Поэтому Империя не делает так же.

— Именно. Потому что это идиотизм, — я усмехнулся. — Харвестер класса «C-Y» за один «черпок» поднимает пятьдесят-сто грамм спайса после очистки. Бесплатно. Просто забирая то, что Арракис уже приготовил. Добывать спайс нашим способом в промышленных масштабах — это как выращивать яблоки на космической станции: можно, но только если нет другого варианта.