Воин Разлома (СИ) - Ли Ян

А вот дальше начинались странности. По ночному времени было свежо, если не сказать холодно, — я видел, как ежатся и жмутся к костру часовые. А мне было… нормально. Не тепло — именно нормально, комфортно, как в помещении с грамотно настроенным кондиционером. Это при том, что никогда холода не понимал, а любителей сугробов и прочих снежков считал опасными для общества душевнобольными. Плечо, вскрытое тварью в памятном бою у гати и недавно перетянутое ассистентом мэтра, не ныло, а чесалось, как чешутся заживающие раны. Только вот заживать с такой скоростью ему было не положено ни по каким нормативам… разве что я бы раскошелился на полноценное «малое исцеление» — но я зажал серебро, точно помню, я же жмот.

Вывод был очевиден — Воин Разлома осваивался в новом теле. Точнее — тело осваивалось с Воином Разлома. И у меня были некоторые сомнения, что этот процесс можно остановить, даже если очень попросить.

Лагерь тем временем жил своей послевзрывной жизнью, и жизнь эта была откровенно так себе. Мимо, в сторону лекарских палаток, то и дело проносили раненых разной степени покоцанности — на носилках, на плащах, даже на снятых с петель дверях…где нашли только. Стонали. Ругались. Молились — получалось, как я уже умел определять, плохо, зато от души. Убитых тоже таскали, в основном с куда меньшим пиететом. Исключения тоже были — например, обугленную тушку мэтра Ольвена несли на носилках. Видимо, решив что высокопоставленному покойнику они всяко нужнее, чем черноногому раненому. Его коллега-конкурент Кранин сохранился куда лучше — модный песочный костюм пришел в негодность, часть мяса стесало, часть шерсти опалило — но в целом маг был жив, орел и всех задолбал своей активностью. Авантюристам, которых хитрые представители Гильдии Магов на пару с не менее продуманными баронскими людьми не подпустили к испытанию потенциально полезной штуковины…меня, в смысле…так вот — авантюристам повезло, погибших среди них не было. При том, что счетчик жертв полз вверх весь вечер. Сначала говорили про две дюжины. Потом про три десятка. К полуночи сошлись на тридцати двух, и еще пятеро, по словам пробегавшего мимо паренька, были «не жильцы, куда там». Барон. Фон Аренн. Казначей. Два офицера охраны, половина оцепления, прислуга мэтров, писарь… Личная сотня барона Грайвена, и без того ополовиненная Разломом, за один неудачный эксперимент перестала существовать как боевая единица. И виновник всего этого великолепия был, в целом, известен. Спросите любого в лагере — вам бы показали пальцем.

Охраняли меня двое, оба из свежего пополнения — я их смутно помнил по плацу, где Лысый гонял новобранцев. Молодые, деревенские лоботрясы, из тех, кого набрали взамен выбитых. Меня они боялись — откровенно, до белых костяшек на древках, — и от страха беспрерывно болтали. Промеж собой, вполголоса, но слух у меня и раньше был неплохой. А послушать было что.

Версий моего грехопадения в народе ходило уже несколько — и это за несколько часов всего. Я, за неимением других развлечений, мысленно расставлял их по степени опасности для собственной шеи.

Версия первая, народно-хозяйственная: меня купили. Кто купил — тут мнения расходились: Гильдия Магов, Гильдия Авантюристов, соседний барон, граф, все сразу. Версия была плохая, но умеренно. Коррупция— это понятно, это по-людски.

Версия вторая, романтическая: я снюхался с магичкой, и мы вдвоем, по страсти или по сговору, извели барона. Зачем, правда. не уточнялось, возможно просто потому что козел он. В пользу версии играло то, что магичка сбежала — а кто бежит, тот и виноват, это вам любой дурак скажет, хоть здешний, хоть земной. Версия была не хуже первой… но и не лучше, хотя дело вкуса, конечно.

И версия третья. Ее произносили тише всего, и от нее у моих сторожей древки в руках ходили ходуном. Перевертыш. Тварь в человечьей шкуре. Лазутчик Разлома, засланный, взращенный, подмененный — нужное подчеркнуть. Вот эта версия мне совсем не нравилась, очень уж много у неё забавных последствий вырисовывалось.

Работать предстояло, получается, с не дружелюбно аудиторией. Аудитория пока выражала свое мнение доступными средствами: проходящий мимо возчик смачно харкнул в мою сторону — не попал, но за старание зачёт. Кто-то из темноты метнул обглоданную кость, эта попала. Немолодая баба — из обозных, у нее, как я понял из воплей, муж стоял в оцеплении— рвалась ко мне выцарапать глаза, и ее оттаскивали втроем. Я молчал. Молчать было тяжело, непривычно, у меня же на любую гадость всегда заготовлена ответная, я этим всю жизнь гордился. Но что-то мне подсказывало — та самая чуйка, что не разломная, а простая, житейская, — что сейчас каждое мое остроумное слово будет засчитано как чистосердечное признание. Так что я сидел и учился новому навыку, которого не было в статусе. Навык назывался «держать язык за зубами». Как минимум легендарному.

Гесс пришел первым из старых знакомых. Вот только что у костра его не было, и вот он уже сидит на корточках в шаге от меня, приоткрыв один глаз, и мои героические сторожа только моргают. Сторожа дернулись было — Гесс глянул на них, и они передумали. Умные ребята, далеко пойдут.

— Живой, — сказал он.

— Наполовину, — отозвался я. Традиция у нас такая сложилась, что ли.

— На нужную?

— Вот теперь уже не уверен.

Гесс помолчал. Он вообще был чемпионом баронства по пауза.

— Я видел тебя в бою, — сказал он наконец. — Видел, как ты Пастыря завалил. Как ты нас всех оттуда на себе, считай, выволок. — Пауза. — Мне достаточно.

— Спасибо.

— Не за что.

Кривой явился следом, еще и не с пустыми руками. А с бурдюком воды, лепешкой и явным недовольством на щербатой физиономии.

— Велено, чтоб подозреваемый не сдох до дознания, — громко, на публику, сообщил он моим сторожам. — Поите, кормите…и остальное, если что. — И, уже присев рядом и поднося бурдюк к моим губам, тихо, почти не шевеля губами, продолжил совсем другим тоном: — Пей и слушай. Времени мало, второй раз могут не пустить.

Я пил и слушал. Вода была ледяная и невероятно вкусная.

— Расклад такой. Графские люди уже в дороге — то ли имели глаза здесь, то ли им официально сообщили. Два дня им ходу, может полтора, если торопится. А они поторопятся — Разлом без присмотра, это ж не кот насрал. Соседи поближе… Барон Веттский, что с юга, в первую очередь — у него с покойным была любовь до гроба… в смысле, в гробу они друг друга видали. Его разъезды, говорят, уже у брода видали. К тебе у него вообще одна претензия будет — что он сам бы Грайвена завалить хотел. Гильдейские тоже подкрепление запросили. — Кривой сунул мне в рот кусок лепешки. — Понял, к чему я?

— Стервятники слетаются.

— Умница. А теперь главное, и ты это себе хоть на лбу запиши. — Он глянул мне в глаза, и в его вечно смеющихся щелочках ничего смешного не было. — Когда тебя спрашивать начнут — а тебя начнут, и не по разу, и разные люди, — ты не вздумай правду искать и справедливость. Правда здесь никому не уперлась, ее к делу не подошьешь и насрать всем на неё… Ты им покажи, что ты живой пользу принесешь, а мертвый — убыток. Что ты умеешь то, чего никто не умеет. Оправдывается — значит виноватый. Торгуется — значит нужный. Почуял разницу?

— Почуял.

— Вот и молодец… путешественник. — Он поднялся, крякнув, и уже в голос, для сторожей, добавил: — Ишь, жрет-то как. Такого прокорми, казна опустеет.

И ушел, старый жук. А я сидел, дожевывал лепешку и думал, что за полтора месяца в этом мире мне давали много советов. Били — чаще, но и советовали изрядно. И вот этот, пожалуй, тянул на самый ценный. Простые, но мудрые слова — надо будет запомнить, а лучше записать.

Толпа пришла под утро, в самый глухой, самый честный час — когда караульные клюют носом, когда до рассвета вроде рукой подать, а тьма самая густая. Три десятка рыл стянулись от дальних костров и двинулись ко мне. Организованно двинулись, что характерно. Кто-то эту стихийную народную инициативу заботливо организовал, есть подозрение.