Воин Разлома (СИ) - Ли Ян

Стража подошла, когда все закончилось. Двое, те же бляхи, что вчера в таверне, а может даже и те же морды, я не запомнил. Растолкали, посмотрели. Один присел, приподнял за волосы то, что осталось от лица, отпустил.

— Не дышит, — сказал он. С сожалением или без — я не разобрал. Собственно, откуда тут сожалению взяться.

А еще мне было некогда, у меня был план. Может и плохой, но зато мой собственный. Раз уж за меня платят — а платят, судя по всему, за что-то очень стремное, — то грех этим не пользоваться по полной. Либо узнать пределы щедрости неведомого нанимателя…или насколько все стремно, если пределов не обнаружится.

— Слышь, — сказал я, когда мы шли через площадь обратно, мио уже присыпаной песочком лужи крови. — А где тут у вас… ну, это. Девки. Веселые которые.

Кривой посмотрел на меня с некоторым удивлением даже.

— Тебе зачем?

— В смысле — зачем?

— А. — Он подумал. — Ну да.

— Раз уж такое дело. Раз уж, значит, не твои тратим.

Наглость, конечно. Я это понимал. Но по всем моим прикидкам, вот тут он должен был послать. Ну, или заржать.

— Пошли, — сказал он. И свернул в переулок. А я понял, что явно недооценил масштабы грядущего пиздеца.

Глава 20

Нормальные люди выходят в дорогу с утра. Ну там, выспался, умылся, пожрал — и наоборот тоже, это важно. Вышел бодрый, и до темноты пришел куда нужно… как минимум до привала. Совершенно очевидная схема. Несложно догадаться, что мы поступили совершенно противоположным образом.

Собираться закончили часа за три до заката, распределив закупленный с утра инвентарь оп закупленным же и имеющимся сумкам. Кобылу оставили в конюшне при въезде в Веттин, к ее — и моему — явному облегчению.

— Пешком? — поинтересовался я.

— В Щели лошадь только помешает. — Кривой затянул ремень на мешке. — Пошли.

— Сейчас?

— А чего ждать-то.

Я посмотрел на солнце. Солнце висело низко и уже наливалось рыжим, намекая на близость заката.

— Не поздновато?

— В самый раз, — сказал Кривой. И, кажется, счел вопрос исчерпанным.

Из города мы вышли не через те ворота, через которые въезжали, все же их больше одного. Мы миновали неприметную калитку, открытую скучающим стражником, чему поспособствовало что-то в руке Кривого. Надо понимать, пропуск, или вообще пайцза.

Мимо кожевенных мастерских, спустились вниз, к реке, а потом двинулись вдоль нее. На запад. Щель, если я правильно запомнил рассказ Рябого, была к югу от столицы. Я это отметил, промолчал и пошел дальше.

Через полчаса относительно ровный путь кончился, уперевшись в глинистый обрыв, и Кривой свернул в какую-то промоину, поросшую тем же жестким серо-зеленым кустарником, что я видел на холмах. Промоина вела вверх. И на юг. Наконец-то.

— Кругаля дали, — сказал все же я.

— Есть такое.

— А зачем?

— Затем, — ответил Кривой. — Очень уж там глаз много. Гильдии, граф, и вообще… всякие. Мне оно не надо…тебе, уж поверь, тоже.

С этим было сложно спорить, да я и не пытался. Просто шел. Просто смотрел, как ложатся тени. Просто наблюдал. Например, что Кривой шел впереди, и мешок у него за спиной был явно тяжелее моего. и не от запасов еды. Оттуда, из-под кожи и холстины, в моем восприятии тянуло крохотными мертвыми пятнышками — штук пять. Или шесть. Маленькие, аккуратные, будто кто-то проткнул мою картинку мира иголкой несколько раз подряд. Не так, как ощущалась вешка, и не совсем не так как твари-скрытники, даже не похоже… ноно все же, все же. Вчера этих пятнышек не было. Значит, пока я спал, он куда-то сходил. И с кем-то встретился. И что-то получил.

— Что в мешке? — спросил я.

— Потом, — сказал Кривой, не оборачиваясь.

Вот и поговорили.

Промоина вывела на гребень, гребень — на каменистое, с редкими корявыми деревцами плоскогорье. Дерева эти оказались сплошь прогнувшимися в одну сторону, будто ветер тут дул всегда с юга. Замок остался справа и позади, четыре разномастные башни четко чернели на закате. Веттин под ним уже слился в неразличимое пятно.

Дыхание становилось громче.

Его и в городе было слышно — я его чуял с той самой минуты, когда дорога вывалилась из холмов, и вчера, и сегодня. И вообще все время, как гул холодильника, который замечаешь только когда он отключается. Но здесь, на плоскогорье, оно перестало быть фоном. Вдох. Долгий, тяжелый и как будто уставший, кому спешить некуда. Выдох. Наконечник в сумке отзывался на каждый выдох, в такт с ними теплел на секунду и остывал обратно.

— Слышишь? — спросил Кривой.

— Слышу.

— И он тебя, — сказал он. Второй раз уже, между прочим. — Держи это в голове.

Чёт не нравятся мне такие заходы.

— А чего он сенсоров-то не любит? — спросил я, когда мы обходили очередную каменную глыбу, торчащуюиз земли, как лысина. — Ну, серьезно.

Кривой шел молча шагов двадцать. Я уже решил, что не ответит.

— Ты у Грайвенова как чуял? — сказал он наконец. — Ну, расстояние, точность, детали — вот это все. Далеко?

— За полтысячи шагов сначала. Потом и за лигу.

— И что ты чуял?

— Тварей. Метки. Эманации, — я пожал плечами, хоть он и не видел. — Ритм.

— Вот., — Кривой кивнул. — Разлом — молодой, злой, он выплескивает порождения во все стороны, и ты в этом потоке как рыба в реке. Тебя течением тащит, а ты и рад, что сил много. Течение тебя не замечает, реке на рыбу похер. А Старый… — он поискал подходящее слово, — Старый, скорее, колодец. Тихий, глубокий…и старый. Двести лет с мелочью. И за эти годы он наш мир… ну, не изучил, и не изменил — слабоват все же для этого… но что-то все же есть. И когда ты в колодец начинаешь заглядывать, из колодца могут посмотреть на тебя. Понял?

— Не совсем.

— Поймешь.

И опять замолчал, а я шел и переваривал. И вспомнил одну магичку, которая сидела передо мной на корточках и ровным, скучающим голосом объясняла, что дверь кто-то открывает. И кто-то держит открытой. Обычно с обеих сторон.

— А чего барону… — Я запнулся. — Чего заказчику нужно у Старого?

— Не барону.

— Я помню. Чего заказчику?

— Дойдем — узнаешь, — сказал Кривой. — Все не так уж и сложно, паря. Ты чуешь. Я веду. Мне надо взять одну вещь. Всё.

— Взять, — повторил я. — Из Разлома.

— Из Пятна, — поправил он. — В Разлом мы не полезем, я еще не окончательно долбанулся.

Солнце село, когда мы спустились с плоскогорья в какую-то каменную складку — не ущелье еще, но уже намек на него: две стены в два человеческих роста, между ними сухое русло, заросшее чем-то бледным и ломким. Здесь Кривой остановился и сбросил мешок.

— Привал.

— Костер? — спросил я, доставая огниво. Вчерашнее, между прочим, новенькое.

— Никакого огня.

Странно, но ок. Холодало, и я быстро понял, зачем новая куртка. Кривой сел, привалившись спиной к камню, и развернул на коленях тряпицу. И я увидел мертвые пятнышки глазами.

Ничего особенного, если честно. Костяная пластинка размером с ладонь, желтая, с прожженными в ней знаками — непохожие на те, что были на стилусе у Итты, проще и грубее. Кольцо из чего-то темного, как бы не стекла. Два тонких костяных штырька, как вязальные спицы. Что-то вроде обломка ребра с темными прожилками. И совсем маленькая вещь — обломок, опять же, кости на кожаном шнурке, с ноготь размером, потемневшие от времени.

Кривой снял с шеи свою бляху и одну за другой приложил ее к вещам на тряпице. Не глядя на меня, вообще словно бы забыв, что я тут. Кольцо никак не отреагировало, в моем восприятии оно так и осталось дыркой. Спицы тоже. А вот пластинка с рунами отозвалась — я почуял, как в этом мертвом пятнышке что-то шевельнулось, теплое и слабенькое, продержалось секунду… и погасло.

Кривой приложил еще раз. И еще.

Ничего.

Он опустил руку с бляхой на колено. В темноте — а уже была темнота, глаза привыкли, но толку от них было мало — я видел, как он сидит и смотрит на эту пластинку. Долго. Морда его, и без того не сказать чтоб веселая, стала такой, какой я ее не видел ни на болоте, ни у Бочарного, ни когда на нас выкатывались твари. Не испуганной, но очень уставшей.