— Эта мысль меня посещала, — говорю я. Но уже тот факт, что мультяшный ленивец выглядит таким реалистичным и потрепанным, как сейчас, заставляет заподозрить куда более высокий технический уровень. Например, у Растера всего шесть лицевых анимаций, и все не слишком хорошие.
— Твой брателло владеет рекламным агентством, так?
— Верно.
— Он недавно основал «Симолеон Корпорейшн»?
— Верно.
— Как только он это сделал, правительство поставило ваш дом под круглосуточное наблюдение.
Неожиданно стеклянный глаз на передней панели приставки кажется мне очень большим и покрытым капельками.
— Они влезли в наш кабель?
— Им не пришлось. Кабельщики и рады сделать грязную работу — в конце концов, они правительству обязаны своей монополией. И все расчеты, какие ты делал через Растера, посылались напрямую кабельщикам, а от них — правительству. У нас там крот сидит и все нам сливает через анонимный почтовый сервер в Ювяскюля, Финляндия.
— А с чего бы это правительству напрягаться?
— Они сильно напряглись, — говорит Кодекс. — Они намерены уничтожить симолеоны. И если понадобится, то по ходу растоптать вашу семью.
— Зачем?
— Потому что если они не уничтожат е-деньги, — говорит Кодекс, — то е-деньги уничтожат их.
На следующий день я появляюсь в офисе своего брата, стандартном, переделанном из старой электростанции в ближнем Вест-сайде. Он заканчивает какие-то телефонные переговоры и взмахом руки зовет меня в кабинет: пещерообразное пространство с гигантской паровой турбиной в качестве элемента конференц-системы. Надо полагать, это у него так чувство юмора проявляется.
— Ты разве не обязан сейчас по инфохайвею для вышедших в тираж мотористов гонять? — спрашивает он.
— Избавь меня от этого покровительственного тона, — говорю я. — У нас, криптоанархистов, времени на такие шуточки нет.
— Криптоанархистов?
— Часто также используется термин «панархисты».
— Прикольно, — говорит он, обдумывая это словечко. Уже прикидывает, как бы его в рекламе использовать.
— Ты сегодня весь из себя такой румяный и довольный, — говорю я. — Две щедрых пинты «Хогсити-портера» с ребрышками из спины ягненка на гриле в «Дайвен-Лэйквью»?
Внезапно он садится очень прямо и бросает вокруг взгляд украдкой, словно заподозрил, что над ним собрались подшутить, и не хочет остаться в дураках.
— Как ты узнал, что у меня было на ленч?
— Так же, как узнал, что ты с налогами жульничаешь.
— Что?!
— В прошлом году ты поставил у себя в офисе новую необлагаемую налогом кушетку. Но она была раскладная, а это не допускается.
— Хакеры, — выдыхает он. — Вы влезли в мои записи, ага?
— Ты выиграл «стратолаунжер».
— Я думал, оно под защитой.
— В файлы труднее пролезть. Но каждый раз, когда информация пересылается по проводам — например, когда Энн просит Растера помочь ей с налоговыми вычетами, — ее можно перехватить и расшифровать. Ибо, брат мой, ты купил приставку, защищенную стандартным соглашением о безопасности передачи данных, а стандартное соглашение соснуло хуйца.
— Ты к чему клонишь?
— К тому, — говорю я, — что надо бы нам подыскать местечко, которое не прослушивается.
— Прослушка?! Какая может быть… — начинает он. Но я киваю на телевизор в углу офиса и бисеринку фронтальной камеры в приставке.
В итоге мы идем гулять по берегу озера: для январского Чикаго полное безумие. Но мы ребята из славной Северной Дакоты и к морозам устойчивы. Я рассказываю про кабельщиков и Растера.
— Господи! — говорит он. — Хочешь сказать, что эти числа не секретны?
— И близко не. Они уже попали к двадцати семи правительственным подсадным уткам. Те уже переслали свои заявки с верными ответами «ФедЭксом». И на данный момент все твои симолеоны, эквивалент двадцати семи миллионов, обречены угодить прямо в лапы этих подсадных уток, в воскресенье на Супербоуле. Ты заимеешь полный пиарский кошмар. Твои симолеоны станут вкладывать в комиксы и бейсбольные карточки, заявляя, что так надежнее. Они примутся целеустремленно банкротиться и винить в этом тебя. Они будут показываться на безвкусных ток-шоу парами и тройками, рассказывая, что их симолеоны-де таинственным образом испарились в ходе транзакций через Метавселенную. Короче, они уничтожат твой бизнес и имидж. Результат: победа правительства, которое ненавидит частные валютыи боится их. Банкротство для тебя, мамы и папы.
— Почем тебе знать?
— Это ж твое агентство обосралось с тотализатором. Как только грянет катастрофа, твои акции обвалятся. Мама с папой потеряют миллионы виртуальных прибылей, которых так и не успели почувствовать. Потом крупные держатели акций засудят твою задницу, брат мой, и ты проиграешь. Ты поставил на кон безопасность компании против глючного чипа в приставке, и это ты, как член правления корпорации, несешь ответственность за потери.
В этот момент мой большой братец Джо оседает на парковую скамейку: надо полагать, все равно что на блок сухого льда сесть. Но ему начхать. Он не чувствует физической боли. Мне бы злорадно восторжествовать, но я не стану.
Я снимаю его с крючка.
— Я только что вернулся от твоих аудиторов, — говорю я. — Я им сказал, что в расчетах обнаружилась ошибка — что чип моей приставки глюканул. Я им выдал двадцать семь новых чисел, которые рассчитал от руки, с бумагой и карандашом, в их конференц-зале, подальше от бдительного ока кабельщиков. Я лично запечатал их в конверт и положил в сейф.
— Значит, тотализатор пройдет как надо, — выдыхает он. — Слава Богу!
— Да, и скажи спасибо нам с панархистами, — огрызаюсь я. — Я позвонил маме с папой, сказал, что лучше бы им продать свои акции — просто на случай, если правительство найдет новые способы саботажа твоего розыгрыша.
— Это, вероятно, разумное решение, — кисло говорит он, — но с них же налоги сдерут. Сорок процентов правительству уйдет, и всё.
— Нет, не сдерут, — отвечаю я. — Никаких налогов.
— Ну и что? — Он впервые за долгое время поднимает подбородок с варежек, воодушевленный возможностью поставить меня на место. — У них всего десять тысяч — думаешь, налоговое управление не заметит прироста капитала на двадцать миллионов?
— Налоговое управление мы не задействуем, — говорю я ему. — Это не его собачье дело.
— У них есть методы настоять на своем собачьем деле.
— Больше нет. Мама с папой продают акции не за доллары, Джо.
— За симолеоны? С симолеонами та же шняга: обо всем докладывают правительству.
— Забудь про симолеоны. Подумай о криптокредитах.
— Криптокредиты? Какие, в жопу, криптокредиты? — Он вскакивает и принимается расхаживать туда-сюда. Теперь он убежден, что я продал семейную курицу, несущую золотые яйца, за волшебную чечевичную похлебку.
— Такими и должны были быть симолеоны: е-деньги, полностью закрытые от правительственного наблюдения.
— Откуда вам знать? Невзламываемых кодов ведь не существует.
— Любые е-деньги состоят из чисел, пересылаемых по проводам, — говорю я. — Если знаешь, как держать их в тайне, валюта в безопасности. Если не знаешь, то нет. Держать числа в тайне — задача криптографии, это такой раздел математики. Ну и, Джо, криптоанархисты показали мне свою математику. Это хорошая математика. Лучше правительственной. И лучше симолеонской. Никто не хакнет криптокредиты.
Он испускает тяжелый вздох.
— Окей, окей — ждешь, чтоб я это сказал? Скажу. Ты был прав. Я ошибался. Ты таки правильные курсы в колледже выбрал.
— Я не бездарь?
— Ты не бездарь. Ну и? Чего хотят твои криптоанархисты?
Я почему-то не умею врать родокам, а Джо — запросто.
— Ничего, — говорю я. — Просто хотели нам помочь, оказать нам услугу, гудвилл с нами замутить.
— В обмен на поддержку правого дела Всемирной Панархической Революции?
— Ну, типа того.
И вот, значит, воскресный Супербоул. Сидим мы в скайбоксе высоко над Супердоумом, полный комплект: бар с напитками, кухня, официанты и огромные телеэкраны, на которых мгновенно прокручивается в повторе только что виденное жалким невооруженным нецифровым глазом.
