Желтый глаз - Рэдфорд Ли

У бармена в кармане штанов зажужжал телефон, и он исчез в дальней комнате, чтобы ответить.

Теперь, когда горизонт был чист, Джесс склонилась к подруге.

– Есть какие-нибудь новости, – прошептала она, – сама знаешь о чем?

Кеста покачала головой.

– Нет, ничего, – выдохнув, ответила она.

– Но ты же наверняка должна была попасть в список? С твоими-то навыками!

– Может, была еще тысяча заявителей. Может, моей квалификации не хватает. Я не знаю. В любом случае остается только ждать, пока что-то произойдет.

– А ты никогда не умела ждать, – подхватила Джесс, – но ты обещаешь, что расскажешь мне, если что-нибудь узнаешь, да? Не желаю, чтобы ты хранила от меня грязный секретик.

– Обещаю, что расскажу.

– Серьезно, мне кажется, тебе нужно позволить себе выдохнуть, детка, – продолжила Джесс, потягивая вино. – Тебе и так пришлось нелегко. Не нужно думать, будто ты обязана в одиночку возглавить проект «Рассвет». – Она снова многозначительно прошептала это название, белки́ ее глаз сверкнули в полумраке. – Спасение мира – не твоя работа. Так ведь?

Вообще-то у Кесты не было ответа на этот вопрос.

Она спала и видела, что работает в проекте «Рассвет». Даже не так. В своих снах Кеста видела, как она бежит, падает, охотится, преследует, как преследуют ее, как охотятся за ней, а иногда – как она выдавливает незнакомцам глаза собственными пальцами. Как-то раз – чайной ложкой. Сны Кесты были мрачными, кровожадными и ужасно тревожными, и у доктора Уоллинг не ушло бы много времени на то, чтобы разгадать их скрытый смысл, поскольку он лежал на поверхности. Проект «Рассвет» найдет лекарство. Так им всем пообещали. И тогда кошмар наконец закончится.

Кеста предавалась мечтам о работе в проекте «Рассвет», когда в три часа ночи вглядывалась в пустоту широко распахнутыми глазами, то есть почти ежедневно. Она думала об этом проекте каждый день, когда плелась на работу, представляя себя у микроскопа, рассматривающей в окуляр свое открытие, свою «эврику». Она размышляла о нем и в самый разгар дня, и временами ее горячечные блуждающие мысли вырывались наружу где-то между кабинетом патологоанатома и торговым автоматом в приемной. Кеста вдруг начинала рассказывать о своих гипотезах женщине, работающей в администрации больницы, которая разделяла ее страсть к дневному перекусу «Твиксом», ведь это не давало сахару в крови сильно упасть. Кеста делилась собственными теориями о природе зомби-вируса: иногда дело было в аномальном изменении селезенки, иногда – в ретровирусе, который, вероятно, разносили крысы, – и женщина вежливо кивала и повторяла Кесте то, что говорила всякий раз, когда это происходило: что она работает в управлении человеческими ресурсами и у нее нет никакого медицинского мнения по этому вопросу.

«Но я вот человек, и мои ресурсы совершенно не используются по назначению», – думала Кеста, пока женщина пятилась от нее с остекленевшим взглядом, пряча «Твикс» за спину, будто в первую очередь Кеста набросилась бы на него.

– Конечно, то, что произошло во время вспышки, чудовищно, – продолжала Джесс. – У моей племянницы была котонянька, и она получила пулю в задницу. Та предназначалась зомби позади нее, но срикошетила от зеркала заднего вида и чирканула ей по пятой точке. Наш почтальон умер на лужайке перед моим домом. И это было жутко. Каждый день было все больше заражений, все больше смертей, с которыми приходилось иметь дело. Разве все это можно просто забыть? Только вот не все потеряли своих мужей!

Было очевидно, что Джесс пожалела о сказанном, как только слова слетели с ее пьяных губ. Она отставила бокал вина на барную стойку.

– Знаешь, Кеста, я так тобой горжусь, – произнесла она, вновь заплакав. – Ты единственная из всех моих знакомых потеряла любовь всей своей жизни. И при этом ты так хорошо справляешься!

Бармен положил стопку бумажных салфеток на стойку между ними. Джесс схватила сразу все.

– Прости, – рыдала она, аккуратно промакивая ресницы. – Просто я так по нему скучаю.

– Знаю. Я тоже.

– Дело все в том, Кеста, – всхлипнула Джесс, – что он наверняка желал бы тебе счастья. Ты сможешь когда-нибудь вновь стать счастливой?

Кеста ничего не ответила. Лишь кивнула и улыбнулась. Люди понятия не имели, о чем мечтал Тим, и все же теперь почему-то преисполнились решимости объяснить ей, что он бы хотел, чтобы Кеста жила дальше.

– У вас было двадцать прекрасных лет.

«А должна была быть целая вечность».

– Тебе так, так повезло, что ты вообще встретила его.

Кеста не чувствовала, что ей повезло. Совсем наоборот.

– Надеюсь, ты знаешь, что я всегда рядом, всегда, – убедительно проговорила Джесс и добавила: – И понимаю, через что ты проходишь. – Хотя она абсолютно не понимала, через что проходит Кеста.

– Спасибо, Джесс.

– Тогда, может, тост? – предложила она, поднимая бокал. Кеста ощутила, как у нее скрутило живот. Она не хотела произносить гребаный тост. Такая церемонность казалась показушной. Но она вынуждена согласиться. – За Тимоти Шелли! – объявила Джесс, и голос ее дрогнул. – За нашего любимого Тима. Нашего дорогого, сумасбродного, восхитительного, безрассудного, остроумного, невероятного старого доброго Тимку. Сегодня должен был быть твой тридцать девятый день рождения. Мы безмерно тебя любим, чествуем тебя и чертовски по тебе скучаем.

– Я люблю тебя, Тим, – сказала Кеста и залпом допила все, что оставалось в ее бокале.

Сгущались сумерки, когда Джесс села в метро, укатив в направлении зеленых холмов Хэмпстеда, а Кеста возобновила свой долгий путь до Уоппинга. Снаружи «Бухих решений» собралась группка скорбящих, скучковавшихся вокруг множества фотографий, свечей и цветов, которые увядали за коваными воротами рынка Смитфилд. Кеста остановилась, наблюдая за их молчаливым бдением по тем, кто, вероятно, пал здесь и чьим телам было отказано в достойном погребении. Скорбящие жались друг к другу, плакали, пульсируя, как ганглиозные клетки [7] в объективе ее микроскопа. Казалось, никто из них больше не походит на человека, и Кеста – меньше всех. Вот что делает горе. Оно вырывает из человека огромные куски, а то, что остается, регенерирует в жалкое подобие того, что существовало прежде.

Воздух в Лондоне теперь казался холоднее, будто в городе не хватало людей, чтобы поддерживать тепло. Вдалеке Кеста разглядела пару паркующихся полицейских фургонов: их синие огни беззвучно мигали. Шесть офицеров выскочили наружу, как городские лисы, для патрулирования района – просто на всякий случай, с изголодавшимися пистолетами, закрепленными у пояса. Никого не кусали уже три месяца. Всех зараженных отловили – армия, полиция и близкие жертв – и уничтожили. Другого выхода, чтобы остановить распространение, не было. Убей, или тебя убьют. Офицеры издали наблюдали за скорбящими, что-то бормоча в рации, которые потрескивали в ответ. Кеста слепо уставилась вперед, когда шла мимо них. Передовая – ужасное место. Все остальные могли позволить себе роскошь непонимания.

Лондон распростерся перед ней – утопленник, выловленный в русле реки, безвольный и обнаженный, укрытый простыней из облаков. Это был уже не тот город, в котором Кеста выросла. Этот город находился в терминальной стадии, жизнь из него вытекала по многим милям древних сточных труб, через эстуарий Темзы и дальше, в Северное море. Направляясь к Барбикану, проходя мимо заброшенной станции метро и двигаясь на восток, она пересекала разделительные полосы на дороге вплоть до самой Олдерсгейт-стрит, и ни одна машина ей не помешала. Ей указывали путь красные буквы З, выведенные красками из баллончиков на дверях и окнах зданий, пораженных вирусом. Правительственные плакаты, цепляющиеся за стены, изорвались и стали нечитаемыми. Огромные билборды заливали светом кольцевую развязку, предупреждая людей: «Оставайтесь дома». Листовки и брошюры, отпечатанные и написанные от руки, забили водостоки вдоль тротуаров. Церкви, предлагающие убежище. Инструкции по самообороне от военных. Самодельные объявления о пропавших: их выжидающие лица, уже замаранные следами чужих ботинок, пялились на Кесту с земли с неусыпной надеждой, что их найдут. Флаеры евангелистов, провозглашающие конец времен и сообщающие, что все нужные ответы можно получить на горячей линии всего за 6,99 фунта в минуту. Улицы были сплошь покрыты пережитками кризиса – все лежало там, где упало: в дверях закрытых магазинов и кафе, где в прежние времена могли спать бездомные. Кеста прошла мимо старого паба, двери и окна которого по-прежнему были заколочены. Где-то в глубине горел одинокий огонек, только вот гореть ему было не для кого. В Лондоне не осталось бездомных. Они погибли одними из первых.