Копенгагенская интерпретация - Столяров Андрей Михайлович

– Репортаж Деметроса? – неуверенно говорит Маревин.

Полковник кивает:

– Именно он.

– Но ведь уже доказано, что так называемые материалы Деметроса – это фейк. Их смонтировали два блогера, которые Проталин и в глаза-то не видели, разве не так?

Полковник без каких-либо интонаций в голосе говорит:

– Фейк – не фейк. Есть и противоположное мнение. – Он бросает на Маревина острый, мгновенный взгляд, давая понять, что эта нейтральная фраза скрывает в себе серьезный подтекст. – Скажу одно: из всех вариантов, которые предположительно возникают, обычно реализуется самый плохой. И вот это уже не фейк, а факт, фундаментальная закономерность. Это то, что, хотим мы этого или нет, необходимо учитывать.

Маревин ощущает легкую панику.

– С какой скоростью происходит рост? – хрипловато интересуется он.

– Около тридцати метров в день. Мы регулярно, с вертолетов, производим замеры. К счастью, скорость не увеличивается… пока… но, замечу, что и не уменьшается тоже. Тридцать метров ежедневно, как штык. В общем, если ничего принципиального не произойдет, то к концу месяца будет перерезано железнодорожное полотно, хотя движение составов, мы будем вынуждены прекратить еще раньше, когда начнет разрыхляться земля возле шпал.

Полковник аккуратно кладет карандаш.

Поперек всех стрелок, черточек и кружков.

Он закончил.

Задача сформулирована.

Следует ее выполнять.

Так же без каких-либо интонаций в голосе добавляет:

– Должен вас известить, что позавчера я направил рапорт в Москву – поставил вопрос о необходимости срочной эвакуации города. На первом этапе, может быть, не всего населения, сначала специалистов, иначе никак.

– Гм… Это… Ну да… – покряхтывает с явным несогласием мэр. – Конечно… Москва… Артем Богдасарович, мне кажется, что очень уж вы торопитесь…

– Не я тороплюсь – время торопит.

– Гм… Это… Ну да…

Мэр точно оцепенел.

И вместе с тем между ним и полковником проскакивает незримая искра. Маревину даже кажется, что он слышит ее трескучий разряд. Ситуация в целом понятная: есть гражданская власть, у которой свой взгляд на то, как следует поступать, и есть военная власть, у которой взгляд тоже свой, но – диаметрально противоположный. Кошка и собака – вечный и неразрешимый конфликт.

Пауза повисает над ними поскрипывающей бетонной плитой.

Рухнуть она может в любой момент.

Только теперь Маревин начинает догадываться, во что вляпался. В какую тягучую, засасывающую трясину он влез. А еще удивлялся, с чего это вдруг Зинаида, их технических секретарь, позвонила ему и предложила творческую командировку. Даже, против обыкновения, уговаривала: прекрасный город, приятные люди, очень просили, прилично заплатят, всего-то на месяц, может быть, на пару недель… Вот интересно, с чего бы это, с чего? Следовало бы насторожиться: все, что попадает в кормушку Союза писателей, все эти жирные отруби мгновенно вычерпывают Залепович, Лемехов и Бобков. Ну и Мурсанову, который вьется поблизости, какие-то крохи перепадают. Неутомимо работают поршни карьерных локтей. А здесь, та же Зинаида сказала: Бобков стонет, что неожиданно приболел, поехал бы, с удовольствием, но вот – кашель, температура, никак. Залепович оказывается, начал новый роман, весь в пламени вдохновения, прерываться нельзя. Ну а Паша Лемехов, у которого на всякие вкусные отруби сверхъестественное чутье: едва плеснули в корытце, а он уже, возбужденно похрюкивая, тут как тут, проникновенно ответствовал, что в данном случае его личный творческий долг – это сохранить Петербург, выдающийся феномен нашей культуры, великий город с великой и необыкновенной судьбой: я не отделяю себя от него. По словам Зинаиды, так и сказал. Обычная лемеховская логорея, псевдофилософский парфюм, сиропчик для размягченных мозгов. Видите ли, не отделяет себя. Однако, на минуту, позвольте, при чем тут Лемехов? Ведь есть же Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Блок, Достоевский, Толстой… Васильевский остров «держит» Вадим Шефнер, его «Сестра печали» стоит всех Залеповичей вместе взятых. Канал Грибоедова «держит» Зощенко: жил там в писательском доме почти двадцать пять лет. Коломну и Сенную площадь – «Преступление и наказание», главную магистраль города – гоголевский «Невский проспект»… Эффект намоленной иконы: все это еще долго будет существовать. Как будет существовать Париж, где – Гюго, Бальзак, Марсель Пруст, как будет существовать Одесса, где начинали Бабель, Багрицкий, Катаев, как будет жить Псков, запечатленный в «Двух капитанах»… Это, вероятно, и есть копенгагенская интерпретация: мир таков, потому что, читая и перечитывая, мы воспринимаем его таким… Нет, понятно, что дело тут не в любви к Петербургу. У Лемехова, как и у прочей шушеры, действительно фантастическое чутье: как бы они щеки ни надували, как бы ни заседали в своих президиумах, сколько бы регалий ни навешивали на себя, но чувствуют, чувствуют, тараканы, что против Проталины они никто и ничто, сами себе не признаются, разве что в страшных снах, но ведь отдается что-то внутри, подсказывая: вкусных отрубей здесь не будет. Зато будет то, чего они боятся больше всего – беспощадный свет, как рентгеном, высвечивающий творческую тщету.

А вот у него, Маревина, такого острого чутья нет. Откуда? Оно дается десятилетиями вдумчивого и тщательного принюхивания. И интернет здесь ничем не поможет. Роскомнадзор бдит: никаких фейков, никаких панических сообщений. Ну – Проталина. Ну кого этим сейчас удивишь? Все под контролем. Тем более что она в пяти-семи километрах от города.

Маревин, надеясь, что незаметно, прикусывает губу. Да бог с ними, с этими угодливыми литературными лавочниками! Если честно, то он должен быть благодарен им всем. Сидел однажды в Союзе на очередном унылом мероприятии, презентовали сборник, куда каким-то чудом попал и его мелкий рассказ, слушал, как, оккупировав микрофон, мямлит что-то невразумительное Виталя Бобков, похлопывает себя по карманам: здесь ли выписанный самому себе гонорар, как разливается соловьем Паша Лемехов, подробно пересказывая свою тусклую повесть, неужели кто-то будет ее читать, как пухнет от счастья Санюля Мурсанов, ужас, перенапрягся весь, ведь просто лопнет сейчас, и вдруг пронзило, словно прикоснулся к обнаженному проводу: вот что главное – не быть таким, как они. Ни как Бобков, ни как Лемехов, ни как Мурсанов, ни как идиот, точнее придурок, Зимайло, ни как Левочка Бормонталь, суетливый издатель, который уже лет десять изо всех сил подпрыгивает и кричит: вот он я!.. вот он я!.. Не быть таким, не толочься у корытца с жиденькими отрубями, не толкаться локтями, не выпрашивать слезным голосом у начальства всякие преференции. Беспощадный вопрос: что я здесь делаю? Среди них? И – зачем? Разве этого я когда-то хотел?.. Помнится, тогда он кое-как отдышался, тихо встал и ушел, не оглядываясь, как отрезал – больше в Союзе писателей не появлялся.

А ведь, если метафорически, это была та же Проталина. И в ее черноту можно было также – нырнуть с головой.

Не всплыть оттуда уже никогда

Однако здесь он вляпался колоссально.

Маревин вздрагивает – откуда-то сбоку вновь вклинивается мэр:

– Что еще интересно. Я про строительство наших заводов в пятидесятых годах… Дед мне рассказывал, что урановую руду из шахт в ту пору возили просто на тачках. В смысле не на машинах, не на грузовиках, а на таких деревянных тележках, обитых жестью, с двумя ручками и колесом впереди. Нагрузят тебе – и кати. А когда тачка разваливалась, заметьте, ничего не выбрасывали: доски – на топливо, в печь, жестью, содранной, обивали крыши домов. Дефицит стройматериалов был тогда жуткий. А то, что жесть стала радиоактивная, – наплевать. Кто тогда о радиации что-нибудь знал? И ведь как? Целое поколение под этими крышами выросло. Вот ведь как. Сам в таком доме рос…

Маревин и полковник одновременно поворачиваются к нему. У обоих – недоумение: что мэр хочет этим сказать? Что были времена еще хуже? Что люди в них закалялись, как сталь? Что и эту нынешнюю катавасию сумеем преодолеть?