Копенгагенская интерпретация - Столяров Андрей Михайлович

Маревин разбирает сумку с вещами, заваривает покрепче кофе с пенкой по ободку и неторопливо, смакуя, по глоточку выпивает его: без кофе ему действительно жизнь не в жизнь. Сидя в кресле, взирает на солнечный сад, где проблескивает, чуть вздрагивая, глянец кустов, где из клумбы, очерченной цепью камней, торчат пышные торжественные георгины. Его не отпускает тревога. Логос – не Логос, но кажется, что за солнечным великолепием лета проглядывает дремучая чернота, не прямо, на крайней периферии зрения, и вместе с тем очерчивая его топью небытия. Кстати, поэты это предчувствуют. «Даже в самом легком дне, / Самом тихом, незаметном, / Смерть, как зернышко на дне, / Светит блеском разноцветным».

Удивительно точно сказано.

Ладно, пока рано думать об этом.

Ровно в пятнадцать часов приезжает мэр. Вместе с ним поднимается на второй этаж мужчина в военной форме.

– Заочно мы с вами уже знакомы, Терентий Иванович, – представляется мэр. – Имечком родители наградили, не современное, понимаю, но ничего не поделаешь, дед был Терентий, ну – значит, и я. С другой стороны – сразу запоминается, что немаловажно для избирателей, хе… хе… хе… Имею честь, так сказать, быть главной этого города. Соответственно, получаю плюхи за все. – Он усмехается. – Знаете, как это бывает? Кошка бросила котят – наш Терентий виноват. – Рукопожатие у него энергичное, крепкое, такое может сплющить и даже расплющить ладонь: провинциальное представление о том, что есть настоящий мужик. – А это полковник Беляш, отвечает за безопасность всей нашей… агломерации.

У полковника, напротив, ладонь деревянная, с твердыми ребрами, не гнущаяся ни туда, ни сюда.

Он коротко кивает, не добавляя ни слова.

Странную они составляют пару. Мэр – коренастый, широковатый, почти без шеи, круглая с густым жестким волосом голова посажена прямо на плечи. Впечатление как от снеговика. Но не толстый, а как бы сгущение плотской энергии, которая не растрачивается на пустяки. В общем, крепкий хозяйственник. Сколько на него нагрузят, столько и тащит. Народу такие нравится – ответственный, солидный мужик, не обманет, не подведет. Однако за подчеркнутой его бодростью опять-таки, как и в случае с референтом, чувствуется тревожный напряг. Слишком уж он напирает. Слишком уж настойчиво уверяет Маревина, как они рады, что такой известный писатель, классик, можно сказать, переведенный на иностранные языки, лауреат множества премий и тэ дэ и тэ пэ, согласился жить и созидать в их скромном городе.

– К сожалению, у нас в магазинах ваших книг почему-то нет. – Мэр разводит руками, сокрушенно вздыхает. – Но я уже распорядился – скачали из интернета, сверстали, передали в типографию срочный заказ, через несколько дней будет тысяча экземпляров…

И слишком уж красочно расписывает он прелести города: и народ у них приветливый, обожающий литературу, вот увидите, как вас будут слушать на творческих вечерах… И климат у них мягкий, умеренный, ни сильных морозов, ни дождей затяжных, ни адской жары… И природа роскошная – леса нетронутые, реки, озера, грибов, ягод всяких не счесть… А черемухи – вы обратили внимание? – океан! Неофициально мы – черемуховая столица России. Снова долженствующее расположить собеседника, умиротворяющее хе.. хе… хе…

– Вы пирог с черемухой когда-нибудь пробовали? Ну конечно, откуда? Я вас приглашаю, жена испечет – горячий, сладкий, уши отъешь…

И слишком уж акцентирует он заботу местной администрации о культуре: и два театра у них, оба, разумеется, на финансировании из городского бюджета, и книжные магазины очень приличные, недавно произвели в них полный ремонт, и концертный зал, новый, открыли, и краеведческий музей имеется, и прекрасная картинная галерея…

– Делаем, что в наших силах. Отдали Литературному клубу лучшее помещение в Доме культуры. Есть у нас объединения молодых поэтов, художников – недавно такие инсталляции показывали, у некоторых зрителей… хе… хе… хе… глаза повылезали на лоб. Ничего, постепенно привыкаем к искусству. Московские газеты об этом писали… А месяц назад проходил межрегиональный, общероссийской, можно сказать, фестиваль… Приезжала театральная группа из Петербурга, из Малого драматического, показывала, представьте себе, «Вишневый сад»… Выступал пермский «Анай», этнические зонги… хе… хе… волхвования, музыкальные, обработанные на современный лад…

Мэр никак не может остановиться. Он отчитывается перед Маревиным, как перед инспектором из Министерства культуры. И снова вспоминается референт: избыточное радушие так же мучительно, как и откровенная неприязнь. К тому же Маревину неловко от явных преувеличений, никакой он не знаменитый писатель, просто слегка известный, так будет точней, и премий у него только три, причем – мелкие, второстепенные, из тех, что лишь на миг выскакивают в топ новостей, не сравнить с прославленным Залеповичем, при каждом движении побрякивающим чешуей литературных наград. Да что там самоупоенный величием Залепович, ему, Маревину, по этому показателю даже до Витали Бобкова как до Луны. Тот на своем административном посту поднапрягся, собрал целый премиальный букет, растрепанный, уже сильно увядший, зато какой – руками не обхватить. И насчет переводов мэр тоже переборщил: всего-то вышли рассказ на чешском, повесть на польском… Прямо скажем, не впечатляет актив. Хотя, с другой стороны, у многих, многих, многих и этого нет.

Напряг между тем чувствуется отчетливо. Словесная пена, которую взбивает Терентий Иванович, не может скрыть рябь, пробегающую по голосу.

Вот тебе – и тишина, умиротворенность, комфорт.

Зато полковник Беляш – его полная противоположность: сухощавый, словно после длительной голодовки, с выпирающими отовсюду костями, похожий на одетый в мундир рыбий скелет. И лицо у него тоже из неровных костей, обтянутых кожей. Глаза – бесцветные, стылые, с нехорошей, как от бессонницы, крошащейся желтизной по краям. Какие-то неподвижные. Маревину кажется, что полковник ни разу за весь их разговор не моргнул. А еще ему кажется, что под мундиром у Беляша потикивает некий хорошо отрегулированный механизм, вот сейчас, отсчитав положенное количество оборотов, он тихо щелкнет – включится соответствующая программа.

И действительно полковник, дождавшись паузы, чуть поскрипывающим голосом говорит:

– Перейдем к делу. Вы должны оценивать ситуацию правильно, без прикрас.

Он достает из плоского портфельчика карту, разворачивает ее на столе. Карта представляет собой мешанину ломаных линий квадратов, треугольников, вытянутых овалов, кружков, цветных стрелок, над которыми что-то мелко-мелко написано. Похоже на план генерального наступления, Маревин видел такие схемы в книгах, посвященных войне.

– Объясняю на пальцах, – продолжает полковник. – Красный кружок, по центру – это Красовск, сто тридцать пять тысяч жителей, сейчас уже меньше. Люди уезжают, мы ничего сделать с этим не можем.

Мэр ощутимо крякает.

Но – молчит.

– И много уехало? – спрашивает Маревин, просто чтобы продемонстрировать интерес.

– В настоящее время процентов пять-семь. Уже ощущается нехватка рабочих рук… Вот здесь, желтый овал, – полковник постукивает по карте карандашом, – производственный комплекс «Урал-один». Левая часть – шахты и перерабатывающие заводы, правая – производство… гм… неких изделий… Конечно, в эпоху военных спутников такое не скрыть, но все же имейте в виду, эти сведения являются государственной тайной.

Мэр неожиданно вклинивается:

– В детстве, помню, мой дед, был начальником цеха, и на вопрос, чем они там занимаются, отвечал: да табуретки сколачиваем, что же еще? А другой мой дед, его брат, инженер с полигона, то и дело мотался в Капустин Яр, добавлял: а мы эти табуретки испытываем, хе… хе… хе…

– Черным отмечена наша Проталина, не обращая внимания на перебив, продолжает полковник. – Видите, она состоит из двух примерно равных долей, причем верхняя уже полностью перекрыла шоссе и вплотную подходит к заводской железнодорожной ветке. Мы сейчас возим рабочих по объездному проселку, это вот здесь, в щели между Проталинами, рискованно, разумеется, но выхода нет. Грунт ненадежен. Неизвестно, сколько этот проселок продержится. А если будут блокированы еще и рельсовые пути, производство вообще придется остановить. Этого, как вы понимаете, допустить нельзя. «Урал-один» – наш важнейший военно-промышленный агломерат. Он имеет стратегическое значение для обороны страны. Вот задача, которая перед нами стоит. Кроме того, если обе Проталины в итоге сомкнутся – а ведь, посмотрите, расстояние между ними уже с воробьиный скок – образуется целостная кольцевая структура, «мертвый захват», так это, кажется, сейчас называется, город будет в блокаде. Что в этом случае произойдет, надеюсь, можно не объяснять?