Фиона побледнела сильнее.
— Да, милорд.
Марта смотрела на него и мысленно кивнула. Вот. Вкус жизни ещё не совсем умер. Просто завален мусором, болью и материнской опекой.
— Отлично, — сказала она уже Фионе. — Тогда быстро. Горячая вода — много. Чистые простыни, рубаха, полотна для перевязки, ножницы, бритва, гребень. И мыло, если в этом доме знают такое слово. Если нет — хотя бы золу и щёлок. Ещё масло, уксус, мёд и всё, что найдёшь из тысячелистника, шалфея, коры ивы, подорожника. И тихо. Если встретишь Мойру — скажешь, что милорду дурно и он велел не беспокоить. Беги.
Фиона кинулась так, будто ей дали шанс спастись самой.
Когда дверь закрылась, Иэн посмотрел на Марту с новым выражением. В нём всё ещё было недоверие, но уже не пустое. Скорее тяжёлое, осторожное любопытство.
— Вы командуете так, словно родились здесь.
— Нет, — сказала она и подошла к столу за свечой. — Я просто слишком хорошо знаю, как быстро человек превращается в труп, если вокруг него много благочестия и мало мыла.
Она поставила свечу ближе к кровати.
— Теперь о неприятном. Вам нужно перебраться туда. В кресле вы догниёте быстрее.
— Я не смогу.
— Сможете. С моей помощью и с руганью. Второе даже важнее.
— Вы не устали мне приказывать?
— Ещё нет. Но если вы и дальше будете смотреть на меня так, словно я лично устроила вам засаду у брода, то могу начать брать плату за терпение.
Он качнул головой и вдруг снова, очень тихо, рассмеялся. Смешно ему, кажется, не было. Но звук шёл уже легче, меньше напоминая карканье.
— Ладно, Марта, — сказал он. — Пробуйте. Вы действительно ничего не теряете.
— Ошибаетесь. Я теряю сон, силы и остатки прежней жизни. Так что постарайтесь ценить.
Фиона вернулась с таким количеством вещей, будто вынесла полдома. За ней шёл запах горячей воды, щёлока, льняного полотна и холодного коридора. На подносе дрожали две свечи. Под мышкой она тащила свёрток белья. В руках — таз и кувшин.
— Хорошая девочка, — сказала Марта. — Теперь закрой дверь на засов.
Когда засов лёг на место, комната вдруг стала почти отдельным миром. Здесь были только они трое, пламя, вода, запахи и работа.
— Сначала волосы, — решила Марта. — И борода. Потом тело. Потом постель. Потом нога.
— Вы всегда начинаете лечение со стрижки? — спросил Иэн, пока Фиона ставила таз.
— Нет. Но иногда человеку нужно хоть немного перестать быть похожим на собственный памятник.
Она взяла ножницы. Старые, тяжёлые, но острые. Подошла к креслу. Поймала взгляд Иэна.
— Дёрнетесь — отрежу ухо. И тогда будете ещё и однобоким красавцем.
— Очаровательно, — буркнул он.
Первая прядь упала ему на плечо, потом на пол. Волосы были густые, тёмные, холодные на ощупь. Под ними обнаружилась сильная шея, слишком худая сейчас. Фиона, осмелев, подала гребень. Марта работала быстро, уверенно, как когда-то стригла отца после летнего сенокоса, а потом в интернатуре — лежачих стариков, у которых под волосами прели затылки.
Бороду пришлось укорачивать осторожнее. Потом тёплой водой размочить щетину. Потом — бритва. Иэн сначала напрягся, когда холодное лезвие коснулось шеи, но Марта только фыркнула.
— Да расслабьтесь вы. Я не стану вас убивать. Это, боюсь, слишком быстро решит мои проблемы.
— А если я скажу, что не привык, когда меня бреет жена?
— А я не привыкла брить лордов среди ночи в замке, который пахнет как мокрый чулан. Видите, как мы оба страдаем.
Фиона прыснула и тут же зажала рот ладонью, испуганно глядя на хозяина. Но тот неожиданно не рассердился. Только прикрыл глаза, позволяя Мартe работать.
Когда лицо его очистилось от лишнего, он словно помолодел на несколько лет. Черты стали резче, благороднее, рот — твёрже, подбородок сильнее. Под слоем запущенности оказался красивый, очень мужской, очень упрямый человек.
«Ну вот, — подумала Марта. — Теперь хотя бы видно, кого я спасаю, а не только сколько в нём гноя и злости».
— Что? — спросил он, уловив, должно быть, выражение её лица.
— Ничего. Просто под бородой у вас обнаружилось лицо. Это уже победа.
— Льстите?
— Констатирую.
Потом было сложнее.
Снять с него рубаху. Поддержать. Пересадить на край кровати. Тело у него ещё оставалось сильным сверху, но нижняя часть слушалась плохо, а боль простреливала при каждом неосторожном движении. Он стискивал зубы, иногда тихо рычал, однажды выругался так яростно, что Фиона шарахнулась к стене.
— Правильно, — коротко сказала Марта. — Злитесь. Это лучше, чем лежать и ждать милости Господа.
Когда рубаха ушла в сторону, стало видно остальное.
Грудь худая, но с широкой костью. Рёбра проступают. На левом боку старый синяк, уже желтеющий. На спине — два красных пятна у лопаток и один настоящий пролежень ниже, ближе к крестцу, уже мокнущий по краю. Кожа на плечах сухая, местами шелушащаяся. На пояснице потёртость. Всё это можно было вытащить. Всё это было отвратительно запущено, но ещё не безнадёжно.
— Сволочи, — тихо сказала Марта, сама не заметив, что вслух.
— Не спорю, — так же тихо ответил Иэн.
Она сама вымыла его сначала грубой тканью с тёплой водой и щёлоком, потом чистой водой, потом осторожно промокнула сухим полотном. Работала спокойно, как работала в больнице, когда стеснение уже давно уступало место профессионализму. Фиона подносила воду, меняла полотна, молча ужасалась тому, как выглядит её хозяин без одежды и без лжи.
— Милорд... — прошептала она однажды, глядя на воспалённую спину.
— Молчи, — сказал он.
Но не грубо. Устало.
Марта обработала пролежни, насколько могла сейчас: тёплая вода, осторожно размочить, снять налипшее, промыть разведённым уксусом, потом дать подсохнуть. На один из участков нанесла мёд тонким слоем — спасибо бабушке, спасибо деду, спасибо тем временам, когда ей казалось, что деревенские хитрости просто милое прошлое.
— Это сработает? — спросил Иэн, наблюдая за ней из-под тяжёлых век.
— Это лучше, чем ничего. А «ничего» вас до этого и лечило.
Когда бельё на кровати сменили, простыни оказались не белыми, а бывшими белыми — вываренными, но сероватыми от возраста. Всё равно чище прежнего. Марта распорядилась подложить под больные места сложенные мягкие полотна, чтобы убрать лишнее давление. Потом снова занялась ногой — промыла воспалённые участки, аккуратно наложила свежие ткани, оставив место для доступа воздуху там, где это было нужно.
