— Больно? — спросила она, затягивая повязку не туго, но надёжно.
— Вас это волнует? — огрызнулся он по привычке.
— Да. Боль можно терпеть, но нельзя ею жить. Она выедает человека изнутри.
Он не ответил. Только смотрел на неё странно, как будто примерял к ней новые слова, новое место, новую возможность.
Когда всё было закончено, он лежал в постели — чистый, подстриженный, с короткой щетиной вместо дикого заросля, в свежей рубахе, на свежем белье, и пах уже не гниющей комнатой, а тёплой водой, мылом, дымом и ещё чем-то человеческим.
Комната тоже изменилась. Фиона успела вынести грязное, открыть на щель ставню, стряхнуть с пола шерсть, убрать миски. Свечи горели ровнее. Воздух всё ещё оставался тяжёлым, но уже не тошнотворным.
Марта выпрямилась, потёрла шею и только тогда почувствовала, как устала сама. Тело предшественницы ныло от голода, напряжения и холода. Руки дрожали. В голове гудело. Но внутри было то редкое чувство, ради которого она, наверное, и стала врачом: ещё ничего не исправлено, а уже появился порядок. Уже не хаос.
Иэн смотрел на неё с подушки.
— Вы правда думаете, что за несколько недель я стану лучше?
— Да, — сказала Марта. — Если мне не будут мешать. Вы не побежите на охоту и не вскочите завтра с мечом. Но вы станете чище, сильнее и злее в нужную сторону. А там посмотрим.
— И что вы потребуете за это потом?
Она усмехнулась.
— Кухню. Кладовые. Право распоряжаться едой и бельём. Доступ к вам. И чтобы никто не совал мне в постель свои династические надежды без моего согласия.
— Скромная вы женщина.
— Очень. Особенно когда голодная.
Он неожиданно взглянул на неё уже без язвительности.
— Вы тоже истощены, — сказал он. — Щёки провалены. Запястья как у подростка. И глаза у вас не девичьи.
— Приятно познакомиться, — сухо ответила Марта. — Я тоже это заметила.
— Значит, начнёте с себя?
— Нет. С кухни. А уже через кухню — с себя, с вас и с замка. Всё связано.
Он медленно кивнул.
— Утром я поговорю с матерью.
— Хорошо.
— Она будет против.
— Я тоже.
Угол его рта чуть дёрнулся.
— Вам никто не говорил, что вы упрямая?
— Все. Но только те, кто выжил.
Фиона, стоявшая у стены с кувшином, вдруг посмотрела на Марту так, словно впервые увидела в ней не бледную новобрачную, а что-то другое. Не госпожу ещё. Но уже силу.
Марта это заметила и тут же закрепила:
— Фиона, с рассветом найдёшь для меня на кухне самый приличный бульон, какой там возможен, яйца, если есть, кусок хорошего хлеба, чистую ткань и всё, что я велела по травам. И никому не объясняй, зачем.
— Да, миледи, — выдохнула девочка.
«Миледи» прозвучало уже иначе. Не как формальность. Как проба нового порядка на вкус.
Марта подняла с пола молитвенник, машинально стряхнула с обложки пыль и направилась к двери. У порога обернулась.
— Иэн.
Он посмотрел на неё.
— Что?
— Спасибо, что не дали мне сейчас же стать вдовой. Это было бы очень неловкое начало семейной жизни.
На этот раз он улыбнулся по-настоящему. Коротко, устало, почти незаметно. Но это была улыбка живого мужчины, а не тень в кресле.
— Идите уже, жена, — хрипло сказал он. — Пока я не решил, что вы мне снитесь.
— Нет уж. Такой кошмар вам и наяву пригодится.
Она вышла в коридор, прикрыв за собой дверь. Камень за ночь не стал теплее. Сквозняк не унялся. Замок по-прежнему вонял сыростью, старым жиром и молитвенным лицемерием. Леди Морвен наверняка ещё не спала или спала вполглаза, как все женщины, привыкшие сторожить власть. Мойра Керр наверняка уже что-то вынюхивала даже во сне. Дженнет, скорее всего, видела себя в постели этого дома хозяйкой, а не отставленной игрушкой.
Ничего. Пусть.
Марта шла по тёмному коридору босиком в мягких туфлях, с молитвенником под мышкой и запахом мыла на руках, и впервые с момента попадания в этот век почувствовала не только страх и злость.
У неё появился союзник.
Пока ещё упрямый, злой, недоверчивый, почти сломанный. Но живой.
А живых, как знала Марта, вытаскивать куда интереснее, чем хоронить.
Глава 3.
Глава 3
Утро в замке Маклейнов приходило не светом, а холодом.
Он вползал под двери, сочился из щелей между камнями, тянулся от узких окон-бойниц, где по стеклу, мутному и кривому, стояли мелкие капли сырости. Он жил в стенах так же уверенно, как паутина в углах и копоть под потолком. Марта проснулась ещё до того, как снаружи окончательно рассвело, потому что замёрзли ноги. Одеяло, тяжёлое, шерстяное, пахнувшее дымом и старым ланолином, грело только сверху; снизу матрас тянул ледяной сыростью.
Она открыла глаза и несколько секунд лежала не шевелясь, слушая.
Капля воды где-то в коридоре.
Скрип ступени.
Приглушённый кашель за стеной.
Далёкий собачий лай со двора.
И ещё — ветер. Он бился в камень так, будто хотел доказать этому дому, что рано или поздно победит.
— Доброе утро, — пробормотала Марта себе под нос, глядя в сероватый потолок с тёмными следами от дыма. — Хотя какое тут, к чёрту, доброе.
Тело предшественницы отозвалось на попытку сесть целым хором неприятных ощущений: слабость в ногах, тянущая боль в пояснице, пустой, злой голод в животе и вялость, которой в её настоящем, привычном теле никогда не было. Это не усталость врача после смены, не крепатура после целого дня на ногах — нет. Это была долгая, въевшаяся в мышцы недокормленность, когда организм существует на упрямстве, а не на силе.
Марта спустила ноги на пол и тихо втянула воздух сквозь зубы. Камень под ступнями был ледяной, будто всю ночь лежал в снегу.
Комната, которую ей отвели, при утреннем свете выглядела ещё скромнее и унылее, чем ночью. Узкая кровать с высоким деревянным изголовьем, местами потёртым до белёсых полос. Сундук у стены, на крышке — старая царапина, будто когда-то по нему провели ножом. Лавка. Столик. Кувшин с водой. В углу — маленький очаг, но холодный, как совесть у местной экономки. Узкое окно с тяжёлой ставней. На гвозде висел плащ. Никаких ковров, никаких подушек, никакого намёка на то, что в этой комнате должна жить новая хозяйка дома и, если верить планам леди Морвен, будущая мать наследника.
