Морвен успела сделать два шага и остановилась.
Запах ударил ей в нос.
Не смрад гниющей повязки.
Не кислое дыхание старой каши.
А мёд, щёлок, чистое полотно, свежая вода и мужская кожа.
Лицо её почти не дрогнуло. Почти. Но Марта видела слишком много лиц в жизни, чтобы пропустить эту долю секунды.
Расширились глаза.
Приподнялись брови.
Сжались пальцы на краю накидки.
Надежда.
И следом — страх.
— Сын, — сказала Морвен, и голос её, всегда ровный, стал на полтона ниже.
— Мать, — ответил Иэн.
Она медленно перевела взгляд с его лица на волосы, на чистую рубаху, на подушку без грязных пятен, на стол, на кувшин, потом снова на сына.
— Это… мёд? — спросила она.
Марта чуть не усмехнулась. Именно мёд. Не сын сидит, не сын выбрит и дышит почти без той тяжёлой вони воспаления, а мёд её смутил первым.
— Да, — спокойно сказал Иэн.
— Ты позволил ей мазать тебя мёдом?
— Позволил.
— Раны? — Морвен повернула голову к Марте, и в серых глазах полыхнул холод. — Она что, решила, будто знается на лечении?
— Лучше, чем те, кто меня лечил до неё, — отрезал Иэн.
Мойра пискнула почти оскорблённо:
— Милорд!
— Молчи, — спокойно сказал он, не повышая голоса.
Но этого хватило. Она осеклась.
Морвен подошла к кровати ещё на шаг. Ноздри у неё дрогнули.
— И вода, — сказала она уже жёстче. — Весь коридор шепчет о том, сколько воды носили ночью. И дров. И щёлока. И Фиона бросила свою работу. Ради этого?
— Ради того, чтобы я сейчас сидел, а не лежал в собственной вони, — ответил Иэн.
— Ты и раньше сидел.
— Не так.
Марта молчала, стоя чуть в стороне, но не опустив головы, как вчера. Ей важно было дать сначала высказаться им обоим. Это был их бой за власть, за право решать, стоит ли Иэн ещё чего-то как хозяин рода.
— Мать, — сказал он тихо. — Посмотри на меня.
Морвен посмотрела.
И на этот раз не спрятала реакцию так быстро.
Она действительно смотрела. Не как на сына, а как на раненого командира после боя: оценивая цвет лица, взгляд, положение плеч, дыхание. В этом взгляде на секунду проступило то, что делало её опасной — умение видеть правду даже тогда, когда она ей не нравилась.
Потом Мойра, как всегда, испортила момент.
— А полы, миледи? — заговорила она торопливо, будто боялась, что молчание сыграет против неё. — А кухня? А дрова? Эта девчонка велела ещё и мёд брать! Хороший мёд! Не тот, что для слуг. И чистое полотно. И рубахи! А Фиону будто бы в личные служанки себе прибрала. Кто теперь будет на верхней галерее мыть? Кто в кладовой считать? Кто—
— Мойра, — очень мягко произнесла Морвен.
Экономка тут же захлопнула рот, но было уже поздно. Иэн услышал всё, что нужно.
— Значит, — сказал он и посмотрел на Марту, — хорошие запасы всё-таки есть.
Марта чуть приподняла бровь.
— Кто бы сомневался.
Дженнет всё это время молчала, но её пальцы теребили передник так яростно, что ткань под ними собиралась жгутом. Она неотрывно смотрела на Иэна — на выбритое лицо, на чистые волосы, на рубаху, которую не она ему меняла, — и в её взгляде была та горькая, уязвлённая женская обида, от которой нередко рождается самая тупая и самая злая подлость.
Она не выдержала первой.
— Милорд, — выдохнула она, делая шаг вперёд. — Это я ведь всё время… я же старалась… я ведь ухаживала за вами…
Марта повернула голову и увидела, как Дженнет дрожит подбородком. Не от жалости к Иэну. От унижения. Её выталкивали с места, которое она считала почти своим.
Иэн посмотрел на неё долго и тяжело.
— Посмотри на меня, Дженнет, — сказал он.
Она подняла мокрые глаза.
— Что ты видишь?
Та заморгала.
— Милорд…
— Нет. Ответь. Что ты видишь?
Голос у него был тихим, но острым.
Дженнет беспомощно открыла рот.
Марта мысленно кивнула. Хорошо. Очень хорошо.
— Я… вижу, что вам лучше, — еле выдавила девушка.
— Именно. А теперь вспомни, как я выглядел вчера утром.
Она побледнела.
— И если это называется «ухаживать», — продолжил Иэн всё тем же тихим голосом, — то у тебя весьма странное представление о заботе.
У Дженнет задрожали губы. Она прижала ладонь ко рту, будто её ударили при всех, и, развернувшись, почти выбежала из комнаты.
— Ах ты ж… — чуть слышно пробормотала Марта. — Нежный цветочек. Ещё и следы слёз по всему дому оставит.
Мойра резко повернулась к ней.
— Что вы сказали?
— Что полы от солёной воды лучше не станут, — спокойно ответила Марта. — Хотя, возможно, у вашей дочери есть свой особый способ уборки.
Экономка вспыхнула так, что щёки её стали почти свекольными.
Морвен медленно перевела взгляд на Марту.
— У вас острый язык, дитя.
— В отличие от местных ножей и привычек, — сказала Марта. — Он хотя бы работает.
На миг в комнате стало совсем тихо. Даже ветер, казалось, притих за стеной.
Иэн прикрыл глаза, как человек, которому очень больно смеяться, но очень хочется. Угол его рта всё же дёрнулся.
— Довольно, — сказала Морвен.
Теперь она была опять собрана, холодна, строга. Надежда в глазах не исчезла совсем — нет, Марта её видела. Она ушла глубже, спряталась за расчёт. Эта женщина действительно любила сына. По-своему, жёстко, властно, с привычкой путать любовь и контроль, но любила. И потому сейчас в ней боролись две вещи: страх потерять власть и страх потерять Иэна окончательно.
