— Ага, — сказала Марта, встав перед маленьким мутным зеркалом. — Значит, инкубатор у нас эконом-класса.
Из зеркала на неё смотрела всё та же худенькая девушка с огромными глазами, в которых из-за недосыпа и холода проступила почти лихорадочная тёмная тень. Волосы, вчера кое-как приглаженные, сегодня опять выбились тонкими прядями у висков. Щёки впалые. Под глазами синеватые полукружья. Но взгляд уже не был растерянным.
Взгляд был собранным.
— Ничего, — тихо сказала она отражению. — Сейчас мы им тут устроим месячник санитарии, а заодно маленькую революцию.
Она умылась холодной водой — та пахла железом и камнем — натянула платье, расправила складки, накинула плащ и по привычке взяла молитвенник. Да, она уже чувствовала себя смешно с этой тяжёлой книгой в руках, но у любой маски есть своя польза. С молитвенником смиренная невестка могла ходить где угодно, и никто не удивлялся. Без него — стали бы задавать вопросы. А вопросы сейчас были нужны только ей самой.
Когда она вышла в коридор, замок уже просыпался.
Просыпался тяжело, лениво, как больной медведь после плохой зимы.
Слуги двигались быстро, но без той собранной деловитости, какая бывает в доме, где есть порядок. Здесь всё шло рывками. Девчонка-кухарчонок несла ведро и почти расплескала его, потому что подол зацепился за кривую доску. Два мальчишки волокли охапку дров, ругаясь шёпотом. В нише у лестницы стояла бочка, под которой уже натекла маленькая тёмная лужица. Возле стены валялась вчерашняя мокрая тряпка, и от неё шёл такой кислый запах, что Марта поморщилась.
Пахло в замке вообще всем сразу.
Дымом.
Мокрой шерстью.
Людьми, которые редко моются.
Кислой кашей.
Застоявшейся мочой где-то в дальнем коридоре.
Старым жиром на кухонных досках.
Конским потом, занесённым с двора на сапогах.
Это был не запах бедности. Это был запах безхозяйственности.
Именно это задело её сильнее всего.
Бедность она понимала. Бедность — это когда нечем.
А здесь было видно: когда-то было. И, вероятно, можно было иметь ещё. Но никто не связывал руки, головы и обязанности в одно целое. Каждый делал что-то отдельное, а дом медленно гнил как большой, красивый, плохо перевязанный раненый.
Марта шла по галерее, отмечая про себя всё: где сквозняк сильнее, где треснула деревянная ступень, где окна стоило бы затянуть плотнее, где на стене выступила сырая зелёная плесень. Из внутреннего двора уже тянуло сырой землёй и конским навозом. Ранняя весна в этих краях была не цветочками и птичками, а грязью, ветром и обещанием ещё одного ночного мороза.
У двери в комнату Иэна стояла Фиона. Девочка держала в руках пустой таз и выглядела так, будто за ночь успела одновременно вырасти на год и не выспаться на неделю. Щёки у неё были бледные, но глаза — настороженно живые.
— Миледи, — шепнула она и торопливо присела. — Он не спит. И велел, чтоб вас впустили сразу.
— Хорошо, — так же тихо ответила Марта. — А ты ела?
Фиона растерялась от вопроса.
— Я?..
— Ты. Ела?
— Немного, миледи.
— Врёшь плохо. После разбирательства поищешь себе кусок хлеба и яйцо, если найдёшь. Помощница, которая падает в обморок, мне не нужна.
У девочки на лице мелькнуло такое изумление, будто её впервые за много месяцев спросили не «почему ты так медленно?», а «как ты сама».
— Да, миледи, — выдохнула она.
Марта толкнула дверь и вошла.
Комната Иэна изменилась.
Не чудесно и не полностью — для этого одной ночи было мало, — но изменилась настолько, что это виделось сразу. На столе не было вчерашней грязной миски. Кубок стоял чистый, и рядом с ним — кувшин с водой, накрытый тряпицей. Окно было чуть приоткрыто, и в комнате пахло уже не только болезнью, а холодным воздухом, щёлоком, мёдом и мужской кожей после мытья. Постель перестелили. У очага подмели. Скамью освободили от сваленной одежды. Даже свет здесь казался другим — серое утро ложилось на чистую рубаху, коротко подстриженные волосы и лицо человека, который уже не выглядел брошенным псом под забором.
Иэн не лежал. Он сидел, опираясь на подушки, и глядел не в потолок, а в дверь. Лицо у него было бледным, под глазами тени не делись, боль тоже никуда не ушла — это Марта увидела сразу по тому, как напряжённо лежала его рука поверх одеяла. Но в нём появилось нечто важнее силы.
Присутствие.
— Вы не убежали, — сказал он хрипловато, когда она подошла ближе.
— А вы не умерли, — отозвалась Марта. — Значит, оба умеем приятно разочаровывать окружающих.
Угол его рта дрогнул.
— Моя мать уже приходила.
— И?
— Услышала, что я хочу её видеть после того, как вы придёте. Судя по тишине в коридоре, готовится как к войне.
— Прекрасно. Я тоже.
— Вам не страшно?
Марта посмотрела на него внимательно.
— Страшно. Но голод, холод и перспектива умереть на родах по чужой воле меня пугают больше, чем ваша мать.
Он несколько секунд молчал, потом негромко, шершаво хмыкнул.
— Вы удивительно честная женщина для человека с молитвенником.
— А вы удивительно язвительный калека для того, кого уже почти похоронили.
— Как мило, что мы начинаем лучше понимать друг друга.
Она успела только подойти к столу, когда дверь без стука распахнулась.
Леди Морвен вошла не быстро, но так, будто пространство расступалось перед ней по праву. На ней было платье из тёмного, почти чёрного сукна, строгого покроя, с высоким воротом, обшитым потускневшим мехом. Плечи укрывала накидка из тяжёлой шерсти. Серебряная брошь у горла была старой работы, тонкой и дорогой. Волосы, уже тронутые сединой, убраны под головной убор аккуратно, без единой выбившейся пряди. Морвен умела носить власть на себе, как другие носят драгоценности.
За ней вошла Мойра Керр — круглолицая, полноватая, в тёмно-коричневом платье с ключами на поясе. Её маленькие глаза уже щурились от недовольства, губы были сжаты так туго, что у рта залегли складки. Следом — Дженнет, её дочь, в синем платье получше служаночьего, но попроще хозяйского, с аккуратно расчёсанными волосами и лицом, на котором до боли ясно читались бессонная ночь, слёзы и привычка считать себя почти хозяйкой этой комнаты.
