Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр

Инвентаризация. Рутина. Контроль. Те вещи, за которые держится рассудок, когда всё остальное выходит из‑под контроля.

За стеной, в разгромленном цеху, где утром был медведь, а теперь стоял голый бетон с проломом в перегородке, капала вода из ржавой трубы. Мерно, ритмично. Кап. Кап. Кап.

Семь вечера.

Полуфинал начался. Или вот‑вот начнётся. Медведь стоит в клетке на Арене, накачанный стимуляторами, и фасция натянута, как барабанная кожа, и швы мои держат, но вокруг них – девять процентов живой ткани, ослабленной, воспалённой, и каждый грамм стимулятора давит на неё изнутри.

Кап. Кап.

Ксюша домыла пол, выжала тряпку, вылила воду и подошла ко мне.

– Михаил Алексеевич, – сказала она, и голос был осторожным, таким, каким разговаривают с людьми, о которых волнуются. – Вы сегодня ничего не ели. Может, чаю? Я тут бублики принесла, с маком, мягкие…

– Спасибо, Ксюша. Иди домой. Завтра в восемь приходи, как всегда, – сказал я.

Она помедлила. Посмотрела на меня, на шкаф с препаратами, на мои руки – они были спокойны, и Ксюша, вероятно, решила, что раз руки не дрожат, значит, всё в порядке.

– Я ещё немного поработаю. Не все карточки заполнила, Михаил Алексеевич.

– Хорошо, тогда сама закроешь клинику. Договорились?

– Да, – слегка улыбнулась она.

Я закрыл шкаф на ключ. Проверил замок. Потянулся к куртке на вешалке.

И в этот момент на улице взвизгнули тормоза. Машина встала прямо у крыльца – свет фар ударил в стеклянную дверь и залил приёмную белым слепящим светом.

Хлопнула дверца. И я услышал шаги – тяжёлые, быстрые, спотыкающиеся. Кто‑то бежал ко входу.

Стеклянная дверь распахнулась с такой силой, что колокольчик оторвался и улетел в угол, звеня по линолеуму. Петля, которую я подкручивал утром, снова выскочила из паза, и дверь ударилась о стену.

На пороге стоял Клим.

Я узнал его не сразу. Бритый затылок – тот же, чёрная куртка – та же, но всё остальное изменилось. Лицо – серое, перекошенное, с расширенными зрачками, как у человека, увидевшего что‑то, к чему жизнь его не готовила. Дыхание – рваное, хриплое, со свистом, будто бежал не от машины до двери, а от машины до горизонта. Ладони трясутся. У человека, чьи руки могли согнуть арматуру.

И на куртке, на правом рукаве и по всей груди – кровь. Тёмная, густая, с эфирным отливом. Свежая. Много.

Спесь, самодовольство, ленивая наглость утреннего разговора – всё слетело, как пыль с мебели, одним выдохом. Передо мной стоял не правая рука Золотарёва, не амбал с манерами жандарма. Стоял человек, дошедший до края.

Клим упёрся рукой в косяк. Грудная клетка ходила ходуном. Глаза нашли меня, вцепились, как клещи, и в них было то, чего я меньше всего ожидал увидеть.

Страх. Настоящий, животный, тот, что приходит, когда понимаешь – всё пошло не так, и исправить некому.

Он открыл рот. Сглотнул. Голос вышел хриплым, ломаным, без единой ноты прежнего хамства.

– Лепила… – выдавил Клим. Язык не слушался. – Док. Спаси его.

Глава 9

Три слова. Из человека, который утром цедил «не твоя забота» голосом хозяина жизни, эти три слова вышли так, будто их выдирали клещами. Клим стоял на пороге, упершись ладонью в косяк, и грудная клетка ходила ходуном, и дыхание рвалось хриплыми толчками.

Я смотрел на него. Молча, несколько секунд, и в эти секунды не было злорадства – хотя имел право, – не было торжества, хотя предупреждал. Было другое: тяжёлый, свинцовый взгляд хирурга, видевшего такие сцены сотни раз за сорок лет карьеры, и знающего, что виноваты всегда одни и те же, страдают всегда одни и те же, и это никогда не меняется.

Я же предупреждал.

Фраза осталась непроизнесённой. Но Клим её прочитал – в моих глазах, в тишине, в паузе – и вздрогнул, будто его ударили.

Позади него, за распахнутой дверью, стоял фургон с включёнными фарами. Дизельный мотор тарахтел на холостых, и в салоне шевелились тени – крупные, суетливые. Кто‑то матерился сквозь зубы. Кто‑то другой скулил – тонко, по‑собачьи, и я не сразу понял, что скулит не собака, а взрослый мужик.

Эх, молодёжь. Ничего не знают, торопятся, ломают дрова. А потом бегут к «лепиле» и просят чуда.

Чудо будет. Но сначала – работа.

Я повернулся к Ксюше. Она стояла у стеллажа со шваброй в руке и смотрела на Клима, на кровь на его куртке, на свет фар за стеклом, и глаза за очками расширились до размера тех самых чайных блюдец, а рот приоткрылся, и швабра медленно кренилась набок, грозя упасть.

– Ксюша, – сказал я. Ровно, буднично, тоном, каким диктуют список покупок. – Готовь двойную дозу транквилизатора и эфирный стабилизатор. Верхняя полка, оранжевая маркировка – седативное. Синяя – стабилизатор. Духовую трубку из ящика под столом. Пациент вернулся.

Голос подействовал. Ксюша моргнула, рот закрылся, швабра упала и грохнулась о пол, и Клим на пороге дёрнулся, но я не обратил внимания, – и через секунду Ксюша уже стояла у шкафа, доставая ампулы.

Руки тряслись, но она работала. Включился тот самый режим, операционный, когда неуклюжесть отступает и остаётся только функция.

– Заноси, – бросил я Климу.

Клим обернулся к фургону и махнул рукой. Задние двери распахнулись, из кузова посыпались люди – шестеро, здоровых, в тёмных куртках, и физиономии у всех были одинаково серые, как небо за окном. Один прижимал к боку левую руку, и сквозь пальцы сочилось тёмное. Второй хромал. Третий, самый молодой, смотрел перед собой невидящими глазами, и губы у него дрожали.

Они вытащили из кузова клетку.

Ту самую. Транспортную, усиленную, на колёсиках, с навесными замками по углам. Накрытую брезентом – тяжёлым, тёмным, мокрым от дождя и от чего‑то ещё, отчего ткань лоснилась в свете фонарей.

Клетка ходила ходуном. Колёсики скрежетали по мокрому асфальту, и шестеро мужиков, каждый под сотню весом, упирались в стальные прутья и с трудом удерживали конструкцию от заваливания набок. Из‑под брезента доносился рёв – глухой, утробный, вибрирующий, от которого у меня в груди загудело.

– Осторожнее! – рявкнул Клим. – Не переворачивайте! Колёса держите! Аккуратнее, вашу мать!

Они вкатили клетку через дверной проём – стальная рама прошла впритирку, ободрав штукатурку с обоих косяков. Колёсики въехали на линолеум и оставили мокрые грязные полосы. Клетка встала посреди приёмной, и пол заскрипел под весом.

Пухлежуй, лежавший на коврике у стойки, взвизгнул и пулей нырнул под кушетку. Из подсобки донеслось возмущённое уханье Феликса – революционер проснулся и выражал протест.

Я подошёл к клетке. Шесть пар глаз уставились на меня – бугаи расступились, как расступаются перед врачом в приёмном покое, рефлекторно, потому что человек в белом халате в такие минуты становится главным.

Ухватил край брезента и рванул на себя.

Ткань слетела, и свет потолочной лампы упал на то, что было внутри.

Медведь.

Шипохвостый, боевой, двести килограммов. Тот самый, чью фасцию я штопал на коленях в этой клетке вчера вечером. Тот самый, чей пульс я выводил из красной зоны, лёжа на животе на стальном поддоне.

Зверь бился о прутья, и каждый удар отдавался лязгом, от которого дребезжали стёкла в шкафу. Глаза были налитые кровью, с лопнувшими капиллярами, красные, безумные. Пасть ходила ходуном, пена лезла сквозь клыки и свисала хлопьями.

Панцирь на спине топорщился – костяные пластины приподнялись, как иглы ежа, и из‑под пробоин у правой лопатки и в пояснице сочилась тёмная эфирная кровь. Мои пластыри сорваны. Швы – на месте, но вокруг них фасция набухла и потемнела.

«…БОЛЬНО!!! ВЕЗДЕ БОЛЬНО!!! ПОЧЕМУ ОПЯТЬ!!! ОТПУСТИТЕ!!!»

Голос в эмпатии ударил так, что я стиснул зубы. Боль, ярость, слепой ужас – всё разом, спрессованное в крик, от которого хотелось зажать уши, но уши были ни при чём, потому что крик шёл изнутри, через Ядро, через связь, недоступную ни одному прибору.