– Пухля! – Саня подхватил зверя. – Ты же обещал терпеть!
Пухлежуй облизнул ему нос.
Они ушли. Дверь закрылась.
Я остался один в приёмной. Выключил верхний свет. Проверил стационар: Пуховик спал, Искорка дремала, Шипучка свернулась на камне, Феликс смотрел на меня одним глазом с жёрдочки. Покормил всех. Вымыл руки. Повесил халат.
Запер клинику и вышел на улицу.
Питер к вечеру притих. Дождь еще днем кончился, и теперь город лежал, затихший. Фонари горели жёлтым, лужи отражали небо, а воздух пах сыростью и далёкой выпечкой. Валентина Степановна, видимо, ставила ночную опару.
Я шёл домой. Десять минут, привычный маршрут мимо кафе «У Марины» (окна тёмные, Олеся уже ушла), мимо закрытой парикмахерской с неоновой вывеской «Кудри».
Мозг не давал покоя. Крутил картинку визита снова и снова.
Комарова пришла с комиссией. Приёмную осмотрела тщательно, стационар поверхностно, а хирургию формально. Подписала акт. Ушла.
Странно, что она даже не пыталась искать подвох в документах. Сканер прошёлся по чипам, номера совпали, зелёный индикатор, и всё. Откуда у маленького Пет‑пункта на окраине появились четыре зарегистрированных зверя за последние три дня она спрашивать не стала. Выписку из центрального реестра с историей изменений не потребовала. Любой опытный инспектор копнул бы глубже.
Будто она пришла для галочки и настоящая цель была в другом. А в чём?
Мысль билась в голове, как муха в стакане: кругами, упираясь в стенки и не находя выхода. Что Комаровой было нужно на самом деле? Если не нарушения, тогда что? Информация? Разведка? Пересчитать зверей, зафиксировать обстановку, составить карту помещений? Для чего?
Я свернул во двор, поднялся по лестнице и вставил ключ в замок. Механизм щёлкнул, дверь открылась, и в нос ударил привычный запах квартиры: жареная картошка, мыло, чуть‑чуть хвои от освежителя в коридоре. Он окутал меня, как тёплое полотенце после бани.
Скинул ботинки, повесил куртку на крючок и прошёл по коридору. Из кухни падал желтый, ровный свет от потолочной лампы. Чайник, судя по звуку, недавно вскипел: крышка чуть постукивала от остаточного пара.
Кирилл сидел за столом на кухне. Руки сложены перед собой, плечи ровные. На столе стояли две кружки, обе пустые. Чайник стоял рядом, но Кирилл не наливал. Ждал.
Обычно, когда я возвращался с работы, Кирилл встречал меня одним из двух способов: либо жарил картошку и звал к столу, либо торчал в своей комнате перед компьютером и кричал через стену «чайник на плите!». Добродушный, шумный, бесхитростный парень, у которого проблемы выражались в максимально простых формах: кончилось пиво, начальник на работе дурак, Wi‑Fi тормозит.
Сегодня не было привычного шума. Кирилл сидел за столом с лицом, с которого кто‑то стёр все привычные черты и нарисовал новые: жёсткие, серьёзные. Губы сжаты, брови чуть сведены, и глаза, обычно открытые, доверчивые, они смотрели на меня так, что я мгновенно, на рефлексе, перешёл из режима «пришёл домой» в режим «что случилось».
– Проходи, Миха, – произнёс Кирилл. – Садись. Разговор есть.
Голос ровный, без интонаций. Он явно репетировал заранее.
Я медленно опустился на стул напротив. Положил руки на стол. Не скрещивая, открытыми ладонями вверх, это был язык тела, означающий «я слушаю и мне нечего прятать». За шестьдесят лет научился распознавать ситуации с порога, и эта читалась яснее, чем анализ крови при остром воспалении.
Кирилл смотрел мне в глаза. Затем набрал воздуха в грудь. Выдохнул. И спросил:
– Ты чего Лису обидел?
