Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ) - Лиманский Александр

Процедура победила.

– Ладно, – буркнула она. – Показывайте журнал. А потом – шкаф.

Ксюша метнулась к стационару, распахнула дверь и пропустила Комарову вперёд. Мужчина в пиджаке достал стилус и последовал за ними.

Три секунды. У меня было три секунды, пока они входили в стационар и поворачивались спиной к коридору.

Из стационара донёсся голос Комаровой:

– Где третий бокс? Это какой? С мимиком?

Голос Ксюши нарочито подробный:

– Да, вот, Антонина Викторовна, третий бокс, Шипучка, кислотный мимик, вот журнал, вот сертификат карантина, обратите внимание на дату, тут всё по стандарту…

Я рванул дверь хирургии.

– Шестаков! – шипящий шёпот, хлёсткий, как удар по щеке. – Вылезай. Сейчас.

Шкаф распахнулся. Саня вывалился оттуда с безумными глазами и клетка в его руках качнулась, и из‑под ткани Феликс скрипнул:

– Узник совес…

– Молчать! – я зажал ткань рукой, прижав её к решётке так, чтобы хоть как‑то заглушить звук. – Саня, бегом. Парадная дверь. Выходишь и уходишь. Тихо. Быстро. Сейчас.

Саня кивнул, прижал клетку к груди и побежал. По коридору, через приёмную, к выходной двери бесшумно, на носочках, как бегают дети, играющие в прятки, когда водящий уже близко.

Ксюша тянула время. Каждое слово – лишняя секунда.

Саня добежал до приёмной. До двери оставалось четыре метра. Три. Он протянул руку к ручке…

Шаги в стационаре. Каблуки Комаровой – быстрые, решительные. Она шла обратно.

– Всё в порядке с журналом, – голос инспекторши приближался к двери стационара. – Теперь шкаф.

Да чтоб тебя! Почему так быстро⁈

Саня замер у двери. Повернул голову ко мне. Глаза белые. Рука на ручке. Если открыть, скрипнет колокольчик. Комарова услышит. Выглянет. Увидит парня с клеткой, выбегающего из клиники во время проверки.

Нельзя.

Я в два шага оказался рядом, схватил Саню за шиворот худи и дёрнул вниз. Он рухнул на колени, как подкошенный, и я впихнул его за стойку администратора – туда, где пространство от глаз посетителей закрыто листом ДСП.

– Сиди, – прошипел я ему в ухо. – Не дыши.

Саня скрючился в углу между ножкой стола и стеной, прижимая клетку к коленям. Голова втянута в плечи. Глаза дикие, белые, как у кролика, пойманного в луч фар. Ткань на клетке чуть шевельнулась, Феликс заворочался и Саня прижал её ладонью.

Стойка закрывала его с трёх сторон, но с четвёртой со стороны приёмной, между краем ДСП и полом, оставался просвет сантиметров в пять. Колени Сани почти упирались в этот край. Стоило Комаровой наклониться, заглянуть за стойку или уронить что‑нибудь на пол и конец.

Я выпрямился. Одёрнул халат. Провёл ладонью по лицу, стирая выражение, загоняя пульс обратно в норму. Маска. Профессионал.

Комарова вышла из стационара, прошла по коридору и толкнула дверь хирургии. Я шёл за ней в двух шагах, и шёл спокойно, с тем размеренным видом, с каким хозяин показывает гостю последнюю комнату перед чаем.

Шкаф.

Комарова подошла к нему. Взялась за ручку. Потянула.

Створки распахнулись.

Халаты. Простыни. Стопки полотенец на верхней полке. Упаковка одноразовых шапочек на нижней. Больше ничего. Пусто, бело и скучно, как содержимое бельевого шкафа любой поликлиники в стране.

Комарова несколько секунд смотрела внутрь. Рука потянулась вперёд, пальцы раздвинули халаты – один, второй, третий. Заглянула за стопку простыней. Посветила фонариком телефона в дальний угол.

Пусто.

Я стоял рядом с выражением мягкого терпения на лице, и внутри у меня колотилось сердце, потому что на полу шкафа, если приглядеться, можно было заметить мелкое белое перо – Феликсово, пуховое, прилипшее к плинтусу. Маленькое, с ноготок мизинца. Незаметное, если не искать.

Комарова не искала. Или искала – но не там.

– Удовлетворены? – спросил я.

Она захлопнула створку. Повернулась ко мне. В глазах стоял холод и досада, а за досадой что‑то похожее на подозрение, стойкое, не утихающее, такое, с каким следователи уходят с места преступления, когда улик нет, а чутьё кричит.

– Идёмте, – бросила она. – Надо подписать акт.

Мы вернулись в приёмную. Комарова подошла к стойке, положила портфель на край стола и достала бланк акта проверки. Мужчина в пиджаке расположился рядом, открыл планшет и принялся переносить записи.

Я встал у стойки со своей стороны. Внизу, под столешницей, в сорока сантиметрах от коленей Комаровой, скрючился Саня. Клетку он прижимал к себе обеими руками, и ткань на ней была неподвижна. Неужели наконец проникся серьёзностью момента?

Комарова разложила бумаги на стойке, положила рядом запасную ручку и начала что‑то шкрябать. Несмотря на свои габариты и внешность, почерк у неё был мелкий‑мелкий. Такой в школе учителя называли бисером и очень не любили его проверять. Ибо прочесть без лупы это было невозможно.

Комарова закончила. Поставила свою размашистую подпись. Кто бы сомневался. Почерк мелкий, зато подпись королевы Британии.

И в момент начертания последней загуглин Комарова смахнула запасную ручку, лежавшую на краю стойки. Та окатилась, докатилась до края, замерла на мгновение и полетела вниз.

К ногам Сани.

Да что тебя!

Комарова нагнулась на автомате. Наклон корпуса, поворот головы вниз, рука тянется к полу.

Ксюша стояла ближе и не опоздала. Вот умеет же когда надо.

Её маленькая нога в стоптанной кеде наступила на ручку первой. Точно, с координацией, которая у Ксюши включалась в моменты настоящей опасности и бесследно пропадала во все остальные. Ручка легла под подошву, прижатая к полу.

– Ой! – Ксюша присела, и в этом суетливом движении – полуреверансе, полуприседании – она незаметно, под прикрытием халата, пнула Саню по колену. Коротко. Точно. Саня вздрогнул, вжался в стену и утопил голову глубже.

– Извините, Антонина Викторовна! – Ксюша подняла ручку и протянула инспекторше с виноватой улыбкой. – Прямо мне под ногу упала, надо же!

Комарова выпрямилась. Взяла ручку. Посмотрела на Ксюшу тяжёлым долгим взглядом.

– Вы, девушка, – произнесла она медленно, – всё время что‑то роняете.

– А сейчас вот поймала, видите, – Ксюша потупилась. Очки съехали. – Но у меня с детства… координация… мама говорит, это в папу, он тоже всё роняет, целыми сервизами…

– Достаточно, – отрезала Комарова.

Она повернулась к акту. Еще раз пробежала глазами и передала коллеге. Мужчина в пиджаке расписался рядом.

– Покровский, – произнесла Комариха, не поднимая головы. – Подпишите вот здесь. И здесь. Ознакомлен, дата, подпись.

Она протянула акт через стойку. Я взял ручку, пробежал глазами по тексту. О как! А вот то, что я сейчас прочитал, было удивительно.

Глава 20

Замечание по пункту девять‑четыре, это про падение инструментов. И всё…

Больше ничего. Ни серьёзных нарушений, ни зацепок, ни красных флажков.

Чисто.

Сперва я подумал, что у меня галлюцинация, потом перечитал ещё раз. Но ошибки не было.

И я поставил свою подпись.

– И вторую копию, – Комарова подвинула ко мне следующий лист. Я расписался и в ней.

– Акт составлен, – Комарова убрала свой экземпляр в портфель. – У вас всего одно замечание. Несущественное.

Она произнесла «несущественное» так, будто это слово причиняло ей физическую боль. Как будто каждый звук был иголкой, вонзающейся в её инспекторскую гордость.

– Спасибо за проверку, Антонина Викторовна, – совершенно спокойно сказал я. – Мы рады, что всё в порядке. Будем рады видеть вас снова.

Фраза «будем рады видеть вас снова» из арсенала корпоративной вежливости, означающей ровно обратное. Комарова это поняла. Мужчина в пиджаке вряд ли, он уже убирал планшет в сумку, застёгивал молнию.

Комарова застегнула портфель. Выпрямилась. Посмотрела на меня.

В глазах у неё горело. Комарова проиграла этот раунд и знала это. По лицу её было видно, что игра не закончена. Вернётся. Она всегда возвращается.